Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 25)

Впервые в своей жизни Вика захотела служить мужчине, зачарованная громадьем его планов. Он рассказывал ей о мышах, а она любовалась его увлеченностью. И представляла себя рядом с ним всю в белом, потому что без белых одежд в научных лабораториях делать нечего. Даже коммуна хиппи и бегство в Мексику были скучны и обыденны по сравнению с такими перспективами. Что Мексика? Крайняя точка раздолбайского вектора ее жизни. А тут намечался крутой поворот, окно в другое измерение. Прямо-таки новый космос, посередине которого, как Солнце, сияет Свен. А она, подобно Луне, будет летать вокруг него, отгонять метеориты, разгребать звездную пыль, загибать хвосты комет, чтобы ничто не отвлекало ее мужчину от науки. По астрономии у Вики тоже была тройка.

От такого крутого поворота кружилась голова. Это вам не косяк с марихуаной скручивать. Тут настоящий экстрим намечается. И душа Вики завибрировала от предвкушения нового фортеля.

Благообразный швед потянулся к ветрам, которые гуляли в голове русской девушки, которая манила новыми ощущениями, напрочь отсутствовавшими в его прежней жизни, замкнутой в периметре университетского кампуса. А Вику притягивали белые одежды, которые своим лаконизмом затмевали пестрые фенечки, по крайней мере, казались куда экзотичнее. А на экзотику она всегда делала стойку.

Суть научной проблемы, которой занимался Свен, состояла в следующем. Среди летучих мышей есть отряд мышей-вампиров. Кровь нужна этим летучим кровопийцам, как рыбам вода. И если на ночной охоте какой-то мыши не везло, то ей грозила смерть. Тогда другая мышь проявляла благородный альтруизм, готовность поделиться с ближним. Сытая мышь отрыгивала кровь в рот голодного сородича, то есть добровольно становилась донором. Но самое потрясающее начиналось дальше. Когда мышь-донор оказывалась без ночной порции крови, она безошибочно находила именно ту мышь, которую спасла прежде, и предъявляла свои права на кровь. Кровь как будто бралась в долг, и этот долг всегда возвращался. Но как мыши опознавали друг друга? Как кредиторы находили заемщиков? Вот вопрос, который мучил мировое научное сообщество. Свен мечтал ответить на него и прославиться за счет мышей-вампиров.

А Вика мечтала начать новую прекрасную жизнь, летая в белых одеждах вокруг мужчины-солнца.

Гуано – это помет летучих мышей. И гуано плохо отстирывается. Это первое, что поняла Вика, оказавшись со Свеном в научной экспедиции. Так что про белые одежды пришлось забыть. Что-нибудь попроще, немаркое, что не жалко выбросить.

Впрочем, присмотревшись к коллегам Свена, Вика подумала, что такой антураж им подходит. Их трудно было представить в другой одежде. Неопределенного цвета шорты, серые футболки, панамы цвета хаки. Не люди, а человекообразные мыши. И Свен с видимым удовольствием слился с ними, зарыв в гуано свой светлый образ.

Ему постоянно было некогда. Он ускорялся, завидев Вику, и обозначал пантомимой: «Потом, потом». А когда потом? Только ночью. Она приходила к нему в палатку, когда весь лагерь засыпал. Это было его условие. Вернуться к себе надо было до общего подъема. Это тоже предписывалось Свеном в довольно категоричной форме.

Вика приходила в свое жилище на краю лагеря и до подъема лежала с открытыми глазами, прокручивая в сотый раз историю их отношений, восстанавливая по дням хронику их угасания. Признавалась себе, что сегодняшняя ночь ничего не изменила. Но ведь будет следующая, и она обязательно что-то воскресит. Вика жила, как летучая мышь, – ночами.

В первые дни их аргентинской жизни, пока не прибыли в лагерь, Свен был само очарование. Вика была хозяйкой положения и упивалась ролью укротительницы викинга. Он был такой большой и такой послушный, полностью зависимый от ее интонации, взгляда, прикосновения. Они останавливались в дешевых отелях, пили вино, держались за руки, смотрели на закат, то есть делали все, что положено делать молодым влюбленным в сентиментальных романах. Свен не разочаровал ее ни в одном моменте, ни в одном звене этой истории.

Но как только прибыли в лагерь, Вика поняла, что пришлась не ко двору. На нее смотрели с любопытством, но это было любопытство со знаком минус. Вика почувствовала, что кажется коллегам Свена странной, в лучшем случае забавной. Она не там и не так смеялась, не то говорила, не так реагировала на дождь, не с тем настроением выходила к ужину, в общем, не попадала в тон. Как будто фальшивила, выделяясь из их дружного хора. Чужак, одним словом.

И только уходя за периметр лагеря, подальше от людей и поближе к мышам, она находила свою тональность, чувствовала, что опять звучит мощно и точно, бегом возвращалась, чтобы донести себя в этом виде. Но огонек внутри задувался при первой встрече с покорителями мышей. Попытки были тщетными. Совсем как у ее мамы, пытающейся идти в ногу с дочкой.

Вике частенько вспоминался детский мультик про Дюймовочку. Там жук в порыве чувств подхватывал героиню и приносил к своим сородичам, чтобы похвастаться, дескать, смотрите, какая у меня есть краля. Но жуки только брезгливо разглядывали маленькую хорошенькую девочку и сокрушались, что у нее лишь две ноги. Тогда жук понимал, что погорячился, и быстренько возвращал Дюймовочку туда, откуда взял.

Свен вернуть Вику не мог, не находилось повода. Наверное, он завидовал жуку. Хотя вряд ли он смотрел этот советский мультфильм. У них, у викингов, свои мультики.

В глазах Свена поселилось отчуждение. Он видел Вику глазами коллег и стыдился своего выбора. Как только она подходила к вечернему костру, чтобы присоединиться к их компании, расслабленный и веселый швед превращался в натянутый нерв, ожидающий неловкого шага своей подруги и готовый нейтрализовать ее неудачные шутки в глазах окружающих. Он становился похожим на вратаря, бдительно защищающего ворота своей команды.

И Вика понимала, что он прав. От неуверенности в себе, от ночных безрадостных вахт, от заискивающих попыток понравиться этой разномастной, но в чем-то очень однородной компании, она потеряла живость и обаяние – то главное, что составляло ее прелесть. Она поблекла, как будто выцвела.

Чем больше Вика старалась сойти за свою, имитировать манеры и привычки друзей Свена, тем хуже выходило. Рожденная в России, имеющая за плечами ритуальный костер из школьных учебников, опыт нудистских пляжей, умение плести фенечки, своеобразный английский язык, выученный под руководством наркомана Джона, она со всем скарбом прежних впечатлений и навыков не могла ловить нюансы поведения друзей Свена. А потому ее имитация носила форму жесткой пародии, когда похожесть приобретала форму гротеска. Она была тем зеркалом, в котором повадки друзей Свена отражались в комичной форме. Заглядывать в это зеркало было неприятно, поэтому компания обтекала ее стороной. Она очень старалась. И потому все портила.

Однажды завязался разговор про новых лауреатов Нобелевской премии. Вика не упустила возможность продемонстрировать свою включенность. Она перестала дышать и двигаться, зато широко округлила глаза и приоткрыла рот, подчеркивая высшую степень внимания к такой судьбоносной теме. Что может быть важнее, чем раздача этого пряника? Ее утрированная концентрация походила на пародию, граничащую с издевательством. Свен шумно дышал носом, как бык на корриде. Он больно, но конспиративно дернул ее за руку, отвел в сторону и сипло спросил:

– Ты специально? Ты издеваешься?

И Вика честно и последовательно ответила:

– Да, специально. Нет, не издеваюсь.

Ночью, когда Вика пришла к Свену, палатка была закрыта изнутри на молнию. Так молниеносно закончился их роман.

Вместо прощального бенефиса Вика раскрыла Свену главный секрет мышей. Это был ее великодушный дар викингу, променявшему здравый смысл на лабораторные истины.

– Как мыши находят тех, кому дали кровь? Это же так понятно. Да просто мыши все разные. Они различают друг друга по морде, по походке, как мы, люди. Это для тебя все мыши одинаковые, потому что ты их только изучаешь, но не любишь.

Вика не знала, что примерно то же сказал Маленький Принц про свою Розу, которую он не спутает ни с какими другими, точно такими же. Она не читала Экзюпери. Она вообще мало интересовалась книгами. А Свен читал. Поэтому на секунду в его памяти всплыло: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Этой секунды хватило, чтобы он принял благородное решение: оплатить Вике обратный билет на родину. Как жук, он доставил свою Дюймовочку туда, откуда взял.

Второе возвращение дочери далось Ольге Петровне еще труднее. Прежняя Вика давила ее своей правотой, презрением к тихой заводи материнского мира, какой-то оглашенной уверенностью в своем лучистом будущем. С этим трудно было жить бок о бок, неприятно ежечасно получать доказательства своей никчемности. Но помимо горечи в этом уничижении была сладкая нота, как завернутая в крапиву конфета. Конфликты с матерью сочились надеждой на то, что сумасбродство Вики может «выстрелить», что у дочери сложится какой-то свой, неведомый и непривычный, но яркий и радостный орнамент жизни. И чем более колючей была Вика, тем громогласнее была ее заявка на такой исход.

Но возращение Вики из мышиного похода похоронило эту надежду. Ольга Петровна поняла, что Вика надорвалась. Дочь стала терпимой к матери, ее взгляд потеплел, разговор стал менее категоричным. Доходило до того, что иногда Вика присаживалась рядом, чтобы посмотреть телевизор. И даже лицо Андрея Малахова не вызывало у нее рвотного спазма. Ее прежнее бунтарство ушло на дно, утянув в образовавшуюся воронку задорную живость и оголтелую веру в иную, счастливую и необычную, жизнь. А искусством проживать обычную жизнь, раскрашивать ее в пастельные тона и слышать музыку полутонов Вика не владела.