Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 29)

Леся провела подругу по кабинетам, всюду в тишине сидели люди и стучали по клавишам компьютеров. Очевидно, им было скучно, они радовались возможности прерваться и наперебой предлагали чай. Свободный от компьютера стол занимали чашки, ополовиненные банки варенья и пакетики с печенюшками и пряниками. На стенах висели детские рисунки и грамоты, взятые в рамочку. Облупившиеся подоконники прогибались под тяжестью керамических горшков с геранями и традесканциями, вечными алоэ и фикусами. Прямо как в их школьных классах.

Вика поняла, что это не просто работа, а филиал дома. Она бы в отель варенье не понесла. Она вообще туда ничего бы не понесла, только оттуда. Побыстрее помыть пол, прибраться в номерах, поменять белье – и домой. Работа для нее измерялась деньгами и затраченным временем. Временем, вычтенным из жизни. А тут, похоже, другая история. Здесь люди проживают часть жизни, стуча по клавишам, болтая за чаем, поливая цветы, объясняя, что нарисовал их гениальный карапуз. И им за это еще платят. Нет, зря Леська на работу бочку катит. Она просто полы мыть не пробовала.

Библиотека начиналась со стеллажей, где от пола до потолка громоздились ящички, на которых были написаны буквы. «Представляешь, все еще бумажным каталогом пользуемся. Только-только начали переходить на электронный. Как при царе Горохе», – посетовала Леся. А Вика подумала, что это сильно напоминает регистратуру в поликлинике. Отвратительное место, нелюбимое с детства. И еще она подумала, что в этих ящичках могут завестись тараканы. Нет, права Леся, электронный каталог лучше, тут она была с ней солидарна.

Буфет оказался стремным. Колченогие пластиковые столы были какие-то неопрятные, что отбивало желание облокотиться. Вика присмотрелась: публика интеллигентно поджимала локти. Одно неясно: это от избытка культуры или от недостатка чистых столов? Но еда вкусная. Вика лакомилась картофельным пюре. По островным меркам картофель стоил дорого. А брусничный морс вообще могли позволить себе только островные олигархи. Вика решила повторить трапезу.

Но Лесе надо было бежать. Странно, но тут многие торопились. Очередь из пяти человек проявляла нетерпение. Вика так и не поняла, куда тут можно опоздать? Что случится, если стук по клавишам возобновится чуть позже?

Леся убежала, а Вика осталась. Жмурясь от удовольствия, подаренного брусничным морсом, стала рассматривать людей. Забавные. Многие в очках. Молодежи почти нет. Женщины в туфлях, на которых крупными буквами написано «сменка», как привет из школьного детства. Пожилой мужчина в очках, удерживаемых на голове бельевой резинкой. Словом, публика без лоска. Но какая-то приятная, не хабалистая. Почему-то Вика подумала, что так выглядела белая эмиграция, у которой не было фамильных бриллиантов для продажи.

Тут в буфет зашел мужчина, выгодно отличающийся от окружающих. Он был в костюме и хорошем настроении. Пройдя через процедуру рукопожатия со всей очередью, он пристроился в конец и начал что-то обсуждать с соседом. До Вики долетали обрывки фраз: «Публикации вне Скопуса скоро не будут учитывать», «С ридами нужно поторопиться», «Индекс Хирша еще не показатель». Вика слышала хорошо, но понимала плохо. Это была непереводимая игра слов. Она допила морс и пошла искать Лесю.

В коридорах института было прохладно, несмотря на летнее время. «Казематный холод», – подумала Вика и сама удивилась замысловатости сравнения. Видимо, в стенах института была особая аура, обрекающая на умность и словесное изящество. Вика решила прогуляться по улице, чтобы согреться и переварить обед. Наверное, зря она двойную порцию приговорила.

А когда вернулась в институт, легко пройдя мимо задремавшего вахтера, то поняла, что заблудилась и не знает, как найти Лесю. Все коридоры оказались одинаковыми, с прорезями стандартных дверей. На каждой двери, правда, была прибита табличка с фамилиями постояльцев, то есть сотрудников. Но так можно весь день в чтении провести. Вика читать не любила, поэтому придумала, как сократить поиск. Она искала дверь с табличкой посолиднее. И нашла. Золотое тиснение букв «Руководитель…» и дерматиновая обивка ясно указывали, что ей – сюда.

Вика толкнула дверь. В просторном кабинете не было стола с печенюшками, зато стояли кожаные кресла и красивые часы в виде вскрытого черепа, внутри которого шестеренки тянули время. За столом сидел мужчина в костюме и хорошем настроении – тот самый, из буфета. Вика ему обрадовалась, как старому знакомому.

– Здрасьте, вы не знаете, как найти Лесю? Она ваша сотрудница.

– Знаю, – обалдело сказал мужчина. У него было такое лицо, как будто к нему в кабинет влетела шаровая молния.

– Верю, что знаете. Я еще в буфете заметила, что вы много всего знаете. Например, что такое риды.

– В буфете? Вы заметили меня? – Улыбка расползлась по лицу начальника.

– Ну да, – уклончиво ответила Вика. – Так вернемся к ридам. Что это?

– Это результаты интеллектуальной деятельности, – смущенно сказал мужчина.

Вид у него был такой, как будто он подросток, а завуч заставляет его повторить неприличное слово, которое он написал на заборе.

– Какой-какой деятельности?

– Интеллектуальной, – еще тише ответил мужчина.

– Скопус – ваш друг? – продолжала допрос Вика.

– Скорее недруг. В этой базе мало российских журналов, в основном англосаксонские, – мужчина смотрел на Вику, как кролик на удава.

– Допустим. А индекс Хирша здесь при чем?

– Ни при чем. Это показатель цитируемости. То есть сколько раз коллеги сошлются на ваши работы.

– А-а… А то я бог весть что подумала, – милостиво улыбнулась Вика. – А у вас большой Хирш?

– Сообразно возрасту, так сказать. Не то чтобы очень… Но приличный.

– Ну что же вы? Я еще даже пытать не начала, а вы уже все секреты сдали.

Мужчина расслабил галстук. Он смотрел на Вику не мигая. Это был уже освежеванный и маринованный кролик.

– Ну? – вконец обнаглела Вика. – Так и будем молчать?

– В смысле? Что вас еще интересует?

– Где Леся?

– По коридору, третья дверь от моего кабинета. Вас проводить?

– Нет, я до трех считать умею.

И она повернулась к нему спиной. В спину прилетело:

– А вы ее подруга? Странно, она никогда о вас не рассказывала.

– Что она могла рассказать? – Вика развернулась на каблуках. На обалденных, высоких и тонких каблуках.

Освежеванный кролик полил себя сметанным соусом. Вика это заметила, но не подала виду:

– Что у нее есть подруга с во-о-от таким индексом Хирша? Так его у меня вовсе нет.

– А вам идет. В смысле, без Хирша. Я хотел сказать, что вы очень красивая, – торопил слова мужчина. Он боялся, что шаровая молния улетит.

– Странно услышать такое от ученого мужа.

– Я, собственно, не муж, то есть не женат, то есть холостой, ну, в смысле, разведенный, – кролик прыгнул в духовку.

И Вика плотно прикрыла дверцу духовки, согласившись на предложение этого забавного мужчины «вечером сходить куда-нибудь».

Но Хирши и Скопусы не ждут. У начальника нет времени, он не может надолго оставлять их без внимания. Поэтому, как только ученый муж после двух недель непрерывного ухаживания вернул себе дар речи, он, не теряя ни минуты, сделал Вике предложение. Сделал он это фантастически коряво, чем окончательно подкупил Вику.

– Можно я буду твоим мужем? Не ученым, а самым обычным, то есть настоящим, в смысле – супругом. А ты, соответственно, моей женой.

– А еще мы поженимся. Я правильно поняла? – помогла ему Вика.

Ольга Петровна, пораженная очередным фортелем дочери, пошла в церковь и поставила свечку. Ведь за чудеса по-прежнему несли ответственность иконы.

Уже стоя на пороге Лесиной квартиры с вечным спутником-чемоданом в руках, Вика вдруг сказала: «Знаешь, Леська, а ведь стаи не находят, а создают. Мне бы детей нарожать и маму подольше сохранить. Мужа не потерять. Тебя, дурынду любимую, почаще видеть. Чем не стая?»

Леся не поняла, при чем здесь стая? Но Вика всегда была со странностью. «Оторви да брось», – как говорила о ней Лесина мама. «Брось ее в счастье, пожалуйста!» – попросила Леся небесного дискобола.

Вкус пихатайи

Серега ненавидел шахты. Нет, не за темноту и духоту, и даже не за болезни и опасность обвалов. Он ненавидел их за отца.

Отец был в числе бастующих шахтеров летом тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Тогда весь Кузбасс встал, подав пример Донбассу и Воркуте. Сереге всего четыре годика было, он ничего не помнил. Но зато все последующие годы, пока отец не умер, все разговоры «за жизнь» так или иначе скатывались к этой теме. Отец рассказывал сотни раз, как началась забастовка: в душевых не было мыла. Купить его было негде. Мыла не было, а маразм был, и в огромных количествах. Тонны угля лежали не отгруженными, а шахтеров гнали в забой, чтобы доложить о перевыполнении плана. Так мыло и маразм объединились в одну гремучую смесь, которая рванула, еще как рванула. «Коммунистическая хрень достала всех, по горло в ней стояли, а жрать нечего было», – в сотый раз объяснял отец. «Да понял я, батя, понял», – примирительно говорил Серега.

Но отец не успокаивался. По сотому кругу говорил про мыло, про неотгруженный уголь, про пустые полки магазинов. Серега понимал, что отец специально себя распаляет, хочет доказать сыну, а главное, себе, что другого выхода не было, что правильно они тогда вышли на забастовку. Говорил отчаянно и зло. И с каждым годом все отчаяннее и злее. Потому что нужно было добавлять градус, чтобы потушить растущие сомнения в правильности тех дней. Со временем у отца появилось чувство, что их забастовка была тараном, свалившим СССР. Отец не мог себе этого простить.