Лана Барсукова – Дорога в Гарвард и обратно (страница 30)
– Ладно, мир, – согласилась Зара. В ее глазах разлилось примирительное добродушие. – Только ты больше про цвет кожи ничего не говори. Эдик мой парень. Поняла?
– Прикольно! – обрадовалась Лика. – Мне-то что? Да хоть в крапинку.
Зара знала, что у ее народа в честь примирения переламывают кукурузную лепешку. Лепешки при себе не оказалось.
– Жвачку хочешь? – Она предложила жевательную резинку.
– Давай.
Примирение состоялось, и ребята всей толпой пошли рассматривать кампус Йеля с одной-единственной целью: опустить его и доказать, что у них все лучше: газоны зеленее, общежития новее и лица умнее.
– Как вы познакомились? – спросил Гоша Эдика, когда они чуть приотстали от компании. Он все еще находился под впечатлением от неожиданного знакомства с Зарой.
– Видишь ли, люди, как дикари, реагируют на необычную внешность. Мне бы среди чукчей жить, где почти нет солнца. А тут все загорелые, как ковбои. Ну меня и начали помаленьку травить… У них это называется «буллить», – неохотно начал рассказывать Эдик. – Всем было дело до моей бледности. А потом появилась она. Пару раз вступилась за меня, назвала их расистами, а это в Америке хуже, чем фашизм, все испугались и отстали. Испугались, что их отчислят. Сначала она меня просто сопровождала, а потом… Я понимаю, что мы смешная пара, у нас с ней черно-белое фото от цветного не отличается, но мне с ней хорошо. Не в смысле безопасно или удобно, а именно хорошо как-то, душевно.
– Ну и забей на всех, – искренне поддержал друга Гоша. – Слушай, а она, я так понял, с тобой вместе в Массачусетском технологическом учится?
– Она подавала документы сразу в несколько университетов, тут все так делают. Она абсолютно гениальный программист, почти как ты. Я даже, если честно, не думал, что девушка может так классно кодить, это что-то запредельное. Ее приняли в Гарвард и к нам. Мне повезло: Зара выбрала MIT.
Гоша слушал и думал, что если о таком совпадении написать в книжке, то никто не поверит. Посоветуют автору писать сценарии для индийского кино.
Проведя радостные полчаса в компании с Эдиком, наслаждаясь полным попаданием в душевный тон друг друга, Гоша еле успел на автобус. В окне маячила довольная Лика, от избытка чувств жующая жвачку с особой интенсивностью.
День оказался совершенно рекордным по результативности. Во-первых, и это самое малозначительное событие, Гарвард победил Йель в американском футболе. Во-вторых, на обратном пути, как само собой разумеющееся, Лика села вместе с Вуки, а Гоша с Матисом. Никто это не комментировал, но Матис явно обрадовался, а Вуки просто светился от счастья. И самое главное событие этого дня состояло в том, что Гоша выполнил задание своего чекистского куратора.
Вечером он написал Сергею Игнатьевичу сообщение:
Гоша был уверен, что навсегда расстается с Сергеем Игнатьевичем. Но тот так не думал.
Глава 32. Признание Матиса
У Лики наступили трудные дни. Ей было хорошо с Вуки, по ощущениям примерно как после ударной тренировки встать под расслабляющий душ. Вуки вводил ее в состояние равновесия, рядом с ним ей легко дышалось и правильно думалось.
Но на свете был Матис. Красивый парень с утонченными чертами лица. У Вуки только глаза были утонченные, точнее просто узкие. Поставить их рядом на конкурсе красоты означало надругаться над Вуки, настолько очевидным был бы его проигрыш. Маленький, щуплый Вуки с желтоватой кожей совсем не смотрелся на фоне рослого француза. Да и само слово «француз» отзывалось в душе Лики множеством колокольчиков, выкованных мировой литературой и кинематографом. Поколения русских барышень томно мечтали о любви, срисованной с французских романов. Потом пришло время кинематографа. Советские женщины во сне гуляли по Парижу и флиртовали с Аленом Делоном. Лика пришла в этот мир, когда неотразимая улыбка Алена Делона уже померкла под натиском времени, но в гены ее предков по женской линии прочно въелось обожание всего французского.
Лика засыпала, и ей снились глаза Матиса на фоне Эйфелевой башни. Другие ассоциации, связанные с Францией, типа сыров с плесенью и кремов для лица, в ее романтический сон, слава богу, не вторгались.
Вуки был представителем Азии, которая воспринималась Ликой как второй сорт человеческого бытия. Даже в кино, которое смотрела Лика, азиаты играли не героев-любовников, а плохих парней, которые дрались, высоко поднимая ноги.
Другими словами, Матиса можно было вставить в красивую рамочку из образов, олицетворяющих его страну. А Вуки в рамочку не встраивался, он существовал сам по себе. Просто Вуки, с которым хорошо.
Лика мучилась дилеммой. Матис смотрел на нее дружелюбно, но не более. Вуки смотрел с обожанием. Матиса она развлекала, боясь замолчать на минуту, которой он может воспользоваться, чтобы уйти. С Вуки она могла вообще молчать, убаюканная его словами. Однако Матис – это французские сыры и вина, лавандовые поля и жареные каштаны. А Вуки – рисовые плантации и резиновые шлепанцы с перепонкой около большого пальца. Сердце Лики разрывалось на части. Она заблудилась в двух соснах: одна была красивая, а другая – уютная. Что выбрать?
Лика решила, что советоваться по этому вопросу с Матисом и Вуки не очень правильно. Оставался Гоша, дружба с которым, по ее мнению, давала права на подобные консультации.
Но как только Лика заявила тему беседы, Гоша замахал руками и даже отступил на пару шагов. Он категорически отказался обсуждать сердечные дела Лики. Сказал какие-то банальности, дескать, слушай свое сердце, сам поперхнулся этой ходульной фразой и убежал от Лики так быстро, что она не смогла догнать его даже на роликах.
Стало ясно, что разбираться придется самой. Лика рассудила, что Вуки никуда не денется, а вот с Матисом нужно добиться полной ясности. Дойти до окончательной определенности. Припереть к стене, задать вопрос в лоб: уж не влюблен ли он в нее? Точно? Точно-точно? Ну а вдруг, мало ли как у этих французов бывает. И получив отрицательный ответ, в чем Лика почти не сомневалась, радостно устремиться к Вуки. Вообще-то она и без того понимала, что с Матисом они не пара. Хотя внешне, безусловно, смотрятся очень гармонично: оба высокие, сильные, породистые представители белой расы. С Вуки все наоборот: внешне они смотрятся как скаковая лошадь и вьючный ослик. Но с Матисом она чувствует себя пловчихой, к тому же не самой умной, а с Вуки она богиня, которой, кстати, вовсе не обязательно быть умной. Достаточно быть просто божественной.
Она догадывалась, что не нужна Матису, и была этому даже рада, но сойти с дистанции не могла. Такая прямолинейность, граничащая с топорностью, была побочным продуктом ее спортивной карьеры. Воля к победе не давала Лике права сойти с дистанции, не дойдя до финиша. Она привыкла плыть, буравя воду руками и ногами, до конца, пока не коснется бортика. Нельзя останавливаться, не уперевшись в бортик. Этот спортивный принцип стал ее второй натурой. Теоретически она знала, что жизнь и спорт не вполне совпадают, но ничего не могла с собой поделать. Чтобы поставить точку в истории нежных чувств к Матису, ей нужно было дойти до конца, услышать его отказ. Только чистосердечное признание Матиса, что она ему не мила, закрывало калитку в лавандовые поля. И расстраиваться по этому поводу Лика не собиралась. Да и вообще, на что годна лаванда? Ну вдыхать можно, ну красиво. А рис – он как хлеб, целый народ на себе держит. Так что Лика планировала побыстрее разобраться с Матисом и на всех парах устремиться к Вуки, который был понятным и родным, как рис.
Спортивная честность не позволяла ей играть сразу на двух полях. Пока Лика торпедировала Матиса, выискивая возможность припереть его к стенке и провести допрос с пристрастием, она поставила на паузу отношения с Вуки.
Вуки загрустил. Он даже похудел, хотя, казалось бы, не имел особых телесных запасов. В его узких глазах плескалось огромное море страдания, что придавало ему вид законченного философа. Похудевший Вуки выбрал тему эссе «Онтология любви в творениях Сенеки» и достиг в ней феноменальных успехов. Профессор курса долго хвалил вьетнамского студента, но так и не смог добиться его улыбки. Отличная оценка не лечила душевных ран.
Лика переживала за Вуки всей душой. «Потерпи!» – шептала она. И начинала потихоньку злиться на Матиса, который, как угорь, ускользал от откровенного разговора на заданную тему. В конце концов ее терпение лопнуло и она пригласила его на свидание. Как учтивый француз, Матис не мог отказаться.
На свидание Лика надела самое красивое платье, которое она купила на призовые деньги.
В ее семье не было лишних средств. Жили скромно, впрочем, в Беларуси это была повседневная норма, не стыдная и не обидная. Они жили не хорошо или плохо, а как все. Повезло, что для бассейна не нужна дорогая экипировка. Купили купальник, шапочку и очки, и вперед, плыви к победе. За призовые места иногда неплохо платили. Лика начала зарабатывать еще подростком и всегда отдавала деньги родителям, внося свой вклад в семейный бюджет. Однажды наступил день, когда она, как обычно, принесла домой призовые деньги, а родители их впервые не взяли. Сказали, что она стала барышней и потому ей нужны красивые вещи. И что они пойдут не в простой магазин, а в самый дорогой, с заманчивой вывеской «Бутик». Лика до сих пор помнит пьянящее чувство блуждания по магазину, где были развешаны платья, словно соскользнувшие со страниц модных журналов. И все они подходили Лике, как будто на нее шились. Она выбрала платье с крупными складками по линии талии, не заутюженными, избави бог, а мягко задрапированными. По подолу была пущена полоса из ткани-компаньона. Широкий пояс придавал фигуре сходство с песочными часами. Словом, платье было действительно платьем, а не мешком с прорезями для рук и головы. А главное, что оно стоило ровно столько, сколько получила Лика за свой рекордный заплыв. И когда Лика надевала его, то чувствовала, что в его складках таится энергия победы.