Лана Барсукова – Дорога в Гарвард и обратно (страница 32)
– Ты гей?
– Нет, хуже. Я… Как это объяснить? Понимаешь, в истории работает закон маятника. Памятники ставят, потом их сносят. Варвары разрушили Рим, и так было не единожды. В разрушении есть привкус решимости отринуть прошлое, создать новый мир. Это чувство пьянит… – Матис сцепил руки в замок, костяшки побелели.
– Как-то ты совсем издалека зашел. – Лика погладила его руки. – От Рима мы долго идти будем, еще и заблудимся.
– Да, ты права. Давай не будем открывать законы истории. Все проще и безобразнее. В Литве очень сильно желание стать единым народом. А чувству «мы» всегда предшествует чувство «они». Должны быть враги и должны быть герои, которые боролись за свободу народа. Об этом много книг написано, куча исследований. Только никому это знание не помогает.
Матис ушел в себя, и Лике опять пришлось гладить его по руке. Он дернулся, убрал руки под стол и продолжил.
– Так вышло, что местные историки раскопали в архивах, что мой прадед был значительной фигурой среди «Лесных братьев». Его расстреляли в сорок девятом. Ты знаешь, кто такие «Лесные братья»?
Он привык, что Лика многого не знает. Но это был не тот случай.
– Да. – Голос Лики дрогнул. – Они мою прабабушку убили. Бабушка в детском доме выросла. – Она тоже убрала руки под стол.
В полной тишине они посмотрели друг другу в глаза. Каждый подумал об одном и том же.
Минуты шли, прогрызая в их дружбе глубокие рвы, которые еще чуть-чуть и не перепрыгнуть.
– Это не все, – с каким-то отчаянием сказал Матис. – Слава прадеда задела меня. Появились люди, которые говорили, что я должен быть достоин его памяти, что во мне течет его кровь, а кровь – не вода. Начались какие-то сборища, мы постоянно что-то обсуждали… А я был просто пацан, и мне нравилось чувство локтя, товарищи рядом, разговоры про историю, кто-то что-то находил в архивах… Вообще нравилось быть с теми, кто четко знал – вот враг, он во всем виноват. Короче, однажды я пришел домой, и мама заметила на куртке краску. А на следующий день в новостях передали, что кто-то облил краской памятник советским солдатам.
Матис увидел, как Лика сжалась, словно ее ударили.
– Ты? – одними губами, беззвучно спросила она.
Он кивнул.
Помолчали.
– Ночью я слышал, как родители говорили на кухне. Всю ночь говорили. А утром отец не пустил меня в школу, сказал, чтобы я собирал вещи. Что мы уезжаем. Так мы оказались во Франции, потому что там жили мамины родственники.
Лика сидела с пустыми глазами. Она как будто провалилась в прошлое, где в белорусском селе маленькая девочка выползает из-под трупа матери и ползет, поскальзываясь на крови. Такая маленькая, что трудно узнать в ней бабушку, которая печет булочки с корицей в сладкой помадке.
Матис продолжал:
– Родители что-то говорили про Лувр и про Сорбонну, но я понимал, что это вранье. Они искали место, где спрячут меня от тех, кто дает краску и показывает врага. Они хотели сберечь во мне человека. Не знаю, удалось ли… Точнее, до недавнего времени я не знал. Но тут ты, Гоша, Вуки. Тот же Эдик. Хоть тресни, я не вижу в вас врагов.
– Гоша знает? – почему-то спросила Лика.
– Нет, – с паузой ответил Матис, – не было повода об этом поговорить.
Он вздохнул и продолжил:
– Хотя, конечно, это все отговорки. Просто у меня давно, а точнее, никогда, не было такого друга, как Гоша. Он настоящий, понимаешь? Да, я трус, мне страшно рисковать нашими отношениями. Я боюсь… – Матис запнулся, – что он отгородится от меня. Он из России, а для русских памятники советским воинам – это не история, это… их самосознание, что ли. К тому же Гоша программист, а там все держится на двоичных кодах. У него… как бы это помягче сказать… двоичная картина мира: черное и белое, правильное и неправильное. Боюсь, я попаду в неправильное, чему нет оправдания.
– Но он же твой друг? Неужели это ничего не значит?
– Есть такая мудрость: не проверяйте друзей на верность. А может, я просто трус. Я и тебе ничего не сказал бы, если бы ты меня не вынудила. – Он грустно улыбнулся.
Лика глубоко, как после плача, несколькими рваными рывками втянула воздух. Ее взгляд стал осмысленным, она вернулась в настоящее.
– Так ты не ответил мне. Вступаешь?
– Я не могу. У меня краска на руках.
– Краска не кровь. Краска смывается. Пусть на тебе все закончится.
Матис посмотрел на Лику. Перед ним сидела не наивная пловчиха. Сидела мудрая молодая женщина, чьих предков убивали, топили, сжигали, а она осталась доброй. Потому что она сильная. Злыми люди бывают от слабости. И Матису захотелось зарядиться ее силой, ее добротой и ее решимостью прервать цепь ненависти.
Он нашел под столом ее руки и сжал их. Она ответила тем же.
Кое-кто с соседних столиков обратил внимание, как под столом парень жмет руки нарядно одетой, словно розовый куст, девушке. Заметил, улыбнулся. И ничего не понял. Никто не понял. Кроме этих двоих. Разрывающих цепь ненависти.
Глава 33. Система знаний
Гоша получал от учебы удовольствие, сопоставимое с тем, какое получает гурман от мишленовских ресторанов. В Гарварде были не просто классные профессора и передовые лаборатории. В Гарварде было нечто неизмеримо более ценное, а именно
Все курсы имели индекс сложности. Индекс до десяти баллов означал, что курс представляет собой легкое и необременительное, самое приблизительное ознакомление с той или иной дисциплиной, не более. Например, на таком уровне физик мог познакомиться с основами лингвистики. Индекс до пятидесяти означал, что курс посвящен базовым знаниям в той или иной сфере и тут все будет по-серьезному, придется напрячься. И чем выше индекс, тем больше сил должен зарезервировать студент под этот курс. Например, основы математического анализа или линейной алгебры, теория вероятностей или математическая статистика. Значительная часть этих курсов была обязательна для широкого спектра специальностей. С индексом от пятидесяти до ста шли зубодробительные курсы, на которых оттачивались профессиональные знания. Для успешного прохождения таких курсов нужно было не просто попотеть, но и поседеть, сломать зубы о гранит знаний, выплюнуть обломки, пожалеть, что приехал сюда, напиться с горя и снова начать учиться. И так, пока не выполнишь все требования по курсу.
Тот, кто выжил на этом пути, мог взять курс с индексом выше ста. Речь шла об узкоспециальном знании, рассчитанном на особо упорных и, как правило, обучающихся уже в магистратуре. Наконец, были курсы с индексом выше двухсот, куда обычные студенты не допускались. Это была вотчина аспирантов, ориентированных на научную деятельность.
По любой выбранной специальности существовал список обязательных курсов, к которым можно и нужно было добавлять предметы по мере собственной одержимости в знаниях.
Экзамен был важной, но не единственной и, как правило, не решающей формой контроля знаний. Дойти до экзамена означало пройти сквозь множество фильтров, методично отсекающих любителей халявы или джентльменов удачи.
Гоша видел в этой системе подобие четко работающего алгоритма. Ему нравилось, что правила игры четкие и ясные, а выбор курсов опирается на рекомендации студентов прошлых лет. По каждому курсу можно было узнать, как его оценивали прежние студенты, насколько курс был им полезен и понятен. Оценивали и преподавателей – ставили им оценки и писали комментарии. Возможно, какой-нибудь профессор получил сердечный приступ, читая эти комментарии, но в целом Гоша понял, что тут никто не сводит счеты. Прекрасные отзывы получали профессора, которые откровенно жадничали на хорошие оценки. И наоборот. Словом, студенты знали, зачем приехали сюда.
Гарвард напоминал Гоше витиеватый лабиринт, для прохождения которого каждому студенту давали карту. Нужно было разобраться в ней, спланировать свой маршрут, рассчитать силы и дойти до финала. Учеба приобретала сходство со спортивным ориентированием, придавая студенческой жизни элемент азарта и соревновательности.
И только Гоша разогнался, уйдя с головой в учебу, как новая весточка от Сергея Игнатьевича испортила ему настроение.
«Надо поговорить», – пришло сообщение.
«Мне не надо», – ответил Гоша.
«Шутник. Ценю. Завтра вечером, в девятнадцать по Москве», – написал невозмутимый Сергей Игнатьевич.