Лафкадио Хирн – Душа Японии (страница 4)

Стало нестерпимо жарко.

— Курумайя, воскликнул я: — у меня горло пересохло. Нельзя ли достать воды?

Он ответил, не останавливая своего бега:

— В деревне «Длинный Берег», недалеко отсюда, большой водопад — там благородный господин найдет свежую воду.

— Курумайя, — спросил я опять: — вот сидят птицы; почему они смотрят так на дорогу?

— Все птицы сидят по ветру, — ответил он, ускоряя свой бег.

Я засмеялся; сначала над своей глупостью, потом над своей забывчивостью; мне вспомнилось, что давно, еще в детстве, я это знал. Быть может, я так же забыл и тайну Урасимы?..

Я опять подумал о нем. Я увидел дочь морского царя, разряженную для его приема. Она ждала его — долго, напрасно... Вдруг возвратилось облачко, жестокое облачко, вестник того, что милый ей изменил. Я видел печаль морской царевны и видел, как добродушные неуклюжие морские чудовища утешали ее. Но в рассказе об этом не говорилось, и люди жалели одного Урасиму.

Я подумал: справедливо ли, что мы жалеем Урасиму? Правда, боги его ослепили, но кого же боги не ослепляют? И разве не вся жизнь есть наваждение? Урасима был ослеплен, потерял веру и открыл ящичек. Потом умер без всяких страданий, и народ возвеличил его, воздвигнул ему могильный памятник. За что же жалеть его?.. У нас эти драмы разыгрываются совершенно иначе. Если мы ослушались наших богов, то мы обречены жить дальше и изжить всю глубину страдания; нам не дают счастья умереть в надлежащий момент, из нас не делают маленьких божков с неотъемлемыми правами...

Зачем жалеть о безрассудном поступке рыбака Урасимы, когда он так долго блаженствовал в общении с богами? А мы все-таки жалеем его! Не в этом ли заключается разгадка тайны?! Это сострадание — самосострадание, потому и легенда о рыбаке Урасиме — легенда о мириадах душ. Мысль эта приходит только в известные времена, с лазурным светом и нежными ветерками, и всегда как тихий упрек. Она слишком тесно связана с известным временем года и поэтому несомненно связана чем-то реальным с нашей собственной жизнью и с жизнью предков; но в чем же состоит эта реальная связь? Кто была дочь морского царя? Где был остров вечного лета? Что означает облачко, улетевшее из ящичка? Я не могу ответить на эти вопросы; одно лишь я знаю, — но то, что я знаю, не ново.

Я вспоминаю зачарованную страну и волшебное время, когда солнце и месяц были больше и ярче... Было ли это в настоящей жизни или в жизни иной — этого я сказать не могу; но я знаю, что небо было синее и ближе к земле — почти такое, каким оно кажется над мачтами корабля, плывущего навстречу тропическому лету... Море было живое, оно говорило, а когда ветер касался меня, мне хотелось кричать от восторга. Еще раз или два, в божественные дни, проведенные мною в горах, были миги, когда мне казалось, что тот же ветер касался меня — но это был сон, воспоминание, мечта...

В той стране были волшебные облака, и окраску их никакими словами не описать. Помню, что тогда и дни были гораздо длиннее, и каждый день был для меня новым чудом и новым блаженством. И в то далекое время, в той далекой стране кротко царила она — та, которая любила меня и дарила мне счастье. Иногда я отказывался от счастья, и тогда она очень страдала, несмотря на свою божественность. А я, помню, очень старался вызвать в себе раскаяние...

Когда день угасал, и до восхода луны наступала глубокая, безмолвная темнота, она рассказывала мне сказки; я внимал им с восторгом, затаивши дыхание; никогда больше не слыхивал я таких сказок! А когда наше блаженство доходило до боли, она запевала чудесную песнь, убаюкивая меня; и я затихал. Но вот настал час разлуки; она горько плакала, подарила мне талисман и сказала: «Никогда не теряй его, потому что он сохранит тебе юность и даст возможность вернуться ко мне».

Но я не вернулся, а годы шли, и внезапно я понял, что потерял талисман, и что старость пришла — смешная и грустная старость...

Деревня «Долгий Берег» расположена у подножия зеленой скалы; она состоит из дюжины покрытых рогожей домов, теснящихся вокруг пруда в тени старых сосен. Студеная вода переливается через край водоема; широким потоком бьет она из самого сердца скалы, как поэма из сердца поэта.

Судя по множеству курум и путешественников, это любимое место отдыха. Утолив жажду, я уселся под дерево на скамейку и, покуривая, стал наблюдать, как женщины стирали белье, а путешественники наслаждались студеной водой. Мой курумайя разделся и из ушата стал обливать холодной водой свое разгоряченное тело. Потом молодой человек с ребенком на спине принес мне чаю. Я попробовал заиграть с ребенком, лепечущим «а-ба». Это первые звуки, которые произносит японский младенец, — чисто восточные звуки. Интересен несознанный ребенком смысл этого слова. На языке японских детей «аба» значит «прощай» — последнее слово, которое можно было бы ожидать от ребенка, только что вступившего в наш мир иллюзий. С кем же прощается эта маленькая душа? С друзьями ли прежней жизни, о которых еще свежо воспоминание? С товарищами ли по таинственному пути из того царства, о котором никто никогда не расскажет? С религиозной точки зрения такие вопросы совершенно невинны, ибо ребенок никогда не ответит на них. О чем он думал в тот таинственный миг, когда начал говорить, об этом он, конечно, забудет, когда настанет время отвечать на вопросы.

Вдруг меня охватило странное воспоминание, — может быть навеянное молодым человеком с ребенком, может быть песнью воды, разбивающейся об утес... Я вспомнил одну сказку.

Давно-давно где-то в горах жил бедный дровосек с женой. Они были бездетны и уже очень стары. Каждый день муж один уходил в лес, а жена оставалась дома за прялкой.

Раз как-то дровосек глубже обыкновенного зашел в лес; он искал каких-то особенных дров. Вдруг он очутился у маленького ключа, которого раньше никогда не видал. Вода была чудесная, прозрачная и холодная; ему захотелось пить; день был жаркий, и он много работал. Он снял свою широкополую соломенную шляпу, встал на колени и стал жадно пить. Вода удивительно освежила его. Вдруг он в воде увидал отражение своего лица и испугался. Это было его лицо, а между тем не такое, каким он привык видеть его в старом зеркале дома: то было совсем молодое лицо. Он не поверил своим глазам. Невольно он схватился за голову, совершенно лысую за несколько минут до этого: теперь густые черные волосы покрывали ее; лицо его стало гладким-гладким, как лицо юноши — все морщины исчезли. Вместе с тем он почувствовал, что по всему его телу разливалась юношеская сила. В изумлении он посмотрел на свои ноги; давно уже от старости они стали слабы и дряблы, а теперь вдруг ноги его стали красивыми и упругими. Он не знал, что испил живой воды из ключа юности. В первое мгновение он закричал и запрыгал от радости, потом побежал домой; никогда в жизни он не бегал так скоро. Дома жена испугалась, потому что приняла его за чужого; а когда он рассказал ей о случившемся чуде, она сначала не хотела верить ему. Наконец ему все-таки удалось убедить ее в том, что он — ее муж. Подробно описав, где находится волшебный ключ, он попросил ее пойти с ним.

— Ты теперь такой молодой и красивый, — сказала она, — любить такую старуху, как я, ты, конечно, не можешь. Мне тоже надо испить этой водицы. Но обоим нам нельзя уйти из дома; так ты здесь подожди, а я пойду.

И она поплелась в лес одна.

Найдя источник, она встала пред ним на колени и начала пить водицу. О, как она была освежительна и вкусна! Она пила, пила, останавливаясь только, чтобы передохнуть, — и снова пила, пила без конца.

Дома муж с нетерпением ее поджидал. Он надеялся, что она вернется к нему молодой и красивой. Но он ждал час, ждал другой, а она все не возвращалась. Тогда его охватил страх. Он запер дом и отправился ее искать. У источника не было никого. Он хотел было вернуться домой, по вдруг услышал, что в высокой траве рядом с ключом кто-то тихо плачет. Он стал шарить в траве и сначала нашел платье жены, а рядом с платьем маленького, шестимесячного ребенка.

Старуха слишком много хлебнула волшебной водицы и допилась до того, что перешагнула юность и стала младенцем. Муж поднял ребенка, грустно и удивленно смотрящего на него, и понес его домой, погруженный в грустные думы.

Теперь смысл этой сказки меня менее удовлетворил, чем прежде, потому что я еще находился под чарами моей фантазии о рыбаке Урасиме. Мы не становимся моложе, если слишком много пьем из жизненного ключа...

Мой курумайя вернулся, голый и освеженный, и объявил, что слишком жарко, и он не может сделать обещанных 25 миль, но что вместо него меня довезет до места назначения другой. За труды он потребовал 75 сен.

Было действительно очень жарко и вдали, будто лихорадочный пульс природы, слышался бой барабанов, просящих у неба дождя. И я снова вспомнил о дочери морского царя.

— Она сказала мне 75 сен, — заметил я, — хотя ты и не исполнил условленной работы, но я дам тебе 75 сен, потому что я боюсь гнева богов.

Мою тележку подхватил бодрый, еще неутомленный бегун, и я покатил дальше, по сверкающей ароматной дали и шири, навстречу большим барабанам...

КИМИКО

Желание быть забытой возлюбленным душе гораздо труднее, нежели старание самой не забыть...