Лафкадио Хирн – Душа Японии (страница 3)
И дочь царя морских драконов стала женой рыбака Урасимы. На свадьбе царила волшебная пышность и неописанное веселье; замок драконов ликовал.
Каждый день приносил Урасиме новые чудеса и радости; слуги морского царя извлекали из глубокой пучины все новые дары; его окружало ликование волшебной страны вечного лета...
Так прошло три года. И несмотря на все мальчику-рыбаку становилось тоскливо и грустно, когда он думал о своих родителях, одиноко ждущих его на родной стороне. Наконец он не выдержал и попросил жену отпустить его на короткое время, только бы повидаться с отцом и матерью и сказать им словечко — и потом опять вернуться к ней, в царство драконов.
Услыша это, она залилась слезами; долго она плакала, потом произнесла: «Раз ты хочешь покинуть меня, я тебя удерживать не могу; но разлука мне очень страшна; я боюсь, что мы никогда-никогда не увидимся больше. Но я дам тебе ящичек на дорогу; он поможет тебе вернуться ко мне, если ты послушаешь меня. Никогда не открывай его, что бы ни случилось — не открывай; если откроешь, то никогда не найдешь дороги обратно, и мы не увидимся больше».
Она дала ему маленький лакированный ящичек, перевязанный шелковым шнурком. (Этот ящичек и теперь можно видеть в храме Камагайя на морском берегу; жрецы хранят его вместе с рыбачьей утварью и драгоценностями, привезенными Урасимой из владений морского царя.)
Урасима утешил свою супругу, обещав ей никогда не открывать ящичка и даже не развязывать шелкового шнурка. И он поплыл по вечнодремотному морю, прорезая лодкой летний сверкающий воздух, а страна, где вечное лето царит, осталась позади и исчезла, как сон. И снова появились пред ним синие горы Японии, резко обрисовывающиеся на горизонте в белом пламени северного солнца. Лодка, скользя по волнам, причалила в родной бухте, и он очутился на знакомом берегу.
Он оглянулся и удивился, и жуткое сомнение охватило его. Родительская хижина исчезла; правда, пред ним расстилалась деревня, но дома были ему незнакомы, чужие были поля, и деревья, и даже лица людские. Почти все знакомое исчезло. Ему показалось, что синтоистский храм очутился на другом месте; леса исчезли со склонов; лишь говор ручья да очертания гор были знакомы — все остальное было чужое. Напрасно искал он родительский домик; рыбаки с удивлением разглядывали его, и он не мог припомнить их лиц.
Наконец к нему подошел, опираясь на палку, старый-престарый старик; пришелец спросил, не знает ли он дорогу к дому семьи Урасимы. Старик посмотрел на него удивленными, широко раскрытыми глазами и заставил его несколько раз повторить тот же вопрос; наконец он воскликнул:
«Урасима Таро!? Да откуда же ты, что ничего не знаешь о нем? Ведь прошло четыреста лет с тех пор, как он утонул! Ему поставили памятник на кладбище; там же могилы всех его близких, — там, на старом кладбище, где уже теперь никого не хоронят. Урасима Таро! Как глупо спрашивать, где он живет!»
И старик, ковыляя, отправился дальше, смеясь над глупым вопросом.
Урасима отправился на кладбище, на старое заброшенное кладбище, и увидел свой собственный надгробный камень и надгробные камни отца и матери, родных и знакомых. Они были так стары и гнилы и так заросли травою, что он с трудом мог разобрать на них имена.
Тогда он понял, что стал жертвой какого-то колдовства. Задумчиво возвращался он к берегу, крепко держа в руках ящичек, подарок дочери морского царя. Но что это за колдовство? И что в этом ящичке? И нет ли связи между таинственным ящичком и тем, что непонятно и жутко творится вокруг него? Сомнение было сильнее веры; он необдуманно нарушил обет, данный дочери морского царя, развязал шелковый шнурок и открыл ящичек... Бесшумно поднялся оттуда белый холодный, как призрак, дымок, вознесся на воздух и, как летнее облачко, быстро поплыл над безмолвной водой. Ящичек опустел.
Тогда юный рыбак понял, что сам разрушил свое счастье, что теперь ему не вернуться к своей возлюбленной, к дочери морского царя. В отчаянии он громко закричал и горько заплакал... Но через мгновение он сам весь преобразился; кровь его застыла, будто скованная льдом, зубы выпали, лицо сморщилось, волосы побелели, жизненные силы иссякли, и он упал, бездыханный, на землю, сраженный тяжестью четырех столетий...
В официальных летописях сказано, что в двадцать первом году царствования микадо Юриаку (478), в округе Иоса, провинции Тангу, мальчик Урасима из Мидцунойэ, потомок божества Шиманеми, отправился в рыбачьей лодке в Хораи — место бессмертия. После этого в течение тридцати одного царствования, т. е. с V по IX столетие, ничего не слышно о нем. Но дальше летопись гласит, что во втором году Тенхо (825), во время царствования микадо Юнна, мальчик Урасима вернулся и снова бесследно пропал, неизвестно куда...
Хозяйка волшебного царства вернулась и известила меня, что все готово. Своими нежными ручками она попробовала поднять мой чемодан, но я воспротивился, потому что он был слишком тяжел; она засмеялась, но и мне не дала нести его, а позвала какое-то маленькое существо — морское чудовище, спина которого была покрыта китайскими письменами. Я согласился, простился, и она попросила меня не забывать недостойного дома, несмотря на жалкую неучтивость девушек. «И, — присовокупила она: — Курумайя должен получить от вас только 75 сен».
Я вскочил в экипаж, и через несколько минут маленький серый город исчез за поворотом дороги.
Меня везли по белой дороге вдоль берега; справа высились коричневые скалы, слева видно было лишь море и горизонт.
Милю за милей катил я вдоль берега, и взоры мои утопали в необъятном свете. Все было окутано синевой, чудесной, переливчатой, как перламутр. Искрилось синее море, сливаясь с прозрачной синевой неба; синие громады — горы Хиго — отделялись на сверкающем фоне, как гигантские сапфиры. Какая прозрачная синева! Эта симфония синих оттенков прерывалась лишь ослепительной белизной немногих летних облачков, недвижно висящих над вершиной, похожей на призрак. От них по воде мелькали белоснежные трепетные блики; казалось, что корабли там вдали тянули за собой длинные нити — единственные резкие линии в этой волнующейся трепетной красоте. Что за божественные облака! Белые, преображенные души облаков, остановившиеся, чтобы отдохнуть на пути к блаженству Нирваны. Или то был туманный дымок, улетевший 1000 лет тому назад из ящичка Урасимы?
Бабочка-психея вспорхнула, улетела туда, в эту синюю грезу между солнцем и морем, и вернулась к берегу Суминоэ, пролетев в один миг четырнадцативековое сновидение. И я почувствовал, что подо мной тихо скользила лодка; то было во время царствования микадо Юриаку. А дочь морского царя говорила голоском нежным, как звуки Эоловой арфы:
— Пойдем во дворец отца моего; там всегда все синее.
— Почему синее? — спрашивал я.
— Потому что я спрятала в ящик все облака, — отвечала она.
— Но мне пора домой, — утверждал я.
— В таком случае, — промолвила она: — Курумайя с вас должен получить только 75 сен...
Вдруг я проснулся в дойо — время сильнейшей жары, в двадцать шестом году летоисчисления Мейдзи, в чем мог убедиться по линиям телеграфной проволоки, которые тянулись вдоль берега и терялись вдали. Курумайя все еще летел мимо синих видений неба, моря и горных вершин; но белые облака исчезли, и скалы сменились рисовыми и овсяными полями, тянущимися к далеким холмам. На миг телеграфная проволока приковала мое внимание: на верхней проволоке сидела стая маленьких птиц; они смотрели на дорогу и ничуть не смутились нашим появлением. Они не двигались и равнодушно смотрели на нас, как на мимолетное видение. На протяжении целых миль проволока была усеяна ими и не было ни одной птички, обращенной хвостом к дороге. Я не понимал, почему они так сидели, на что так смотрели. Я махнул шляпой и крикнул, хотел спугнуть и смешать их ряды; несколько птичек, щебеча, вспорхнули, но тотчас же опять уселись на прежнее место. Остальные же и вовсе не обратили внимания на меня.
Какой-то странный гул заглушал громкий стук колес, и когда мы мчались по деревне, я мимоходом сквозь открытую дверь хижины увидел огромный барабан, в который били голые люди.
— Курумайя, — воскликнул я, — что это такое?
Не останавливаясь, он отвечал:
— Теперь повсюду то же; давно стоит засуха, и поэтому воссылают молитвы к богам и бьют в барабаны.
Мы мчались мимо других деревень, и везде я видел барабаны различной величины и слышал их гул; он доносился неведомо откуда, разносился по далеким рисовым полям, и другие барабаны отвечали, как эхо.
А я опять задумался над судьбой Урасимы. Я думал о картинах, поэмах и пословицах, сложившихся под влиянием этой легенды в фантазии народа. Я вспомнил гейшу в Ицумо, которая на каком-то празднике исполняла роль Урасимы; из маленького лакированного ящичка в роковой момент вознесся дымок от благовонного курения. Я думал о происхождении пляски и об исчезнувших поколениях гейш; это породило мысль о прахе и пыли в отвлеченном смысле и естественно обратило мое внимание на настоящую пыль, клубами поднимающуюся под сандалиями моего Курумайя, которому надо было заплатить только 75 сен. И я стал рассуждать о том, много ли человеческого праха в этой пыли, и что важнее в вечной закономерности вещей: кровообращение или вращение этих пылинок? Я испугался моих рассуждений, слишком далеко уходящих вглубь давно минувших времен, и постарался доказать себе, что легенда об Урасиме потому прожила тысячу лет, делаясь с каждым столетием все прекраснее, потому пережила все остальное, что в ней скрыта глубокая истина. Но какая? На этот вопрос я не мог ответить.