Лафкадио Хирн – Душа Японии (страница 6)

Но наступили общественные перевороты; именитые семьи лишались положения и имущества. Аи должна была оставить школу. Непрерывной цепью сливалось одно горе с другим. Аи осталась без поддержки, без помощи, одна с матерью и маленькой сестрой. Мать и Аи умели ткать, но это приносило так мало, что скоро пришлось распродавать имущество, оставляя только самое необходимое; сначала продали дом и землю, затем одну за другою хозяйственные принадлежности, драгоценности, богатую одежду, гравированные и лакированные вещицы. За полцены все это переходило в руки тех, чье благосостояние построено на несчастии других, чье богатство в народе называется слезными деньгами. От живых нечего было ждать поддержки: большинство родственников-самураев находились в таком же безотрадном положении. Когда же все источники истощились, когда все было распродано — даже учебники Аи, — тогда прибегли к помощи мертвых...

Вспомнили, что дедушка Аи был похоронен с драгоценным в золотой оправе мечом, подарком даймё. Раскрыли могилу, заменили драгоценную рукоятку простой и сняли украшение с лакированных ножен. Лезвие же оставили, — оно могло понадобиться воину. Аи увидела высокую фигуру в красной глиняной урне, употребляемой по старинному обычаю вместо гроба при погребении знатных самураев. Долго пролежал он в могиле, но черты его лица еще можно было узнать; и когда ему возвратили меч, Аи показалось, что по лицу его пробежала свирепая, но одобрительная улыбка.

Но наступили черные дни: мать Аи все слабела и не могла больше работать за ткацким станком; золото мертвеца истощилось. Тогда Аи решительно сказала: «Мама, исход один: я продам себя, пойду в танцовщицы».

Мать молча рыдала; Аи не плакала и одна вышла из дома.

Она вспомнила свободную гейшу по имени Кимика, часто бывавшую на пирах в доме ее отца и всегда ласкавшую ее. К ней-то она и направилась.

— Купи меня, — сказала Аи, входя, — мне очень много денег нужно.

Кимика улыбнулась, приласкала, накормила девочку и выслушала печальную повесть ее.

— Дитя мое, — сказала Кимика: — много я дать тебе не могу, — у меня самой денег мало. Но обещаю тебе заботиться о твоей матери; это лучше, чем дать ей в руки большую сумму. Мать твоя, дитя мое, была знатной дамой; она не умеет обращаться с деньгами. Попроси ее подписать договор, по которому ты обязуешься остаться у меня до двадцатичетырехлетнего возраста или до тех пор, пока не уплатишь своего долга. А то, чем я сейчас могу поделиться, возьми с собой, как подарок».

Таким образом Аи стала гейшей; Кимика назвала ее Кимико и сдержала обещание относительно матери и маленькой сестры.

Кимико еще не достигла славы, когда мать ее умерла; сестрицу отдали в школу, затем произошло то, о чем рассказано выше.

Молодой человек, покушавшийся на самоубийство из-за любви к гейше, был достоин лучшей участи. Он был единственным сыном богатых, уважаемых людей, готовых ради него на всякую жертву, — готовых даже гейшу признать невесткой, — так трогала их ее любовь.

Незадолго до ухода от Кимики, Кимико выдала замуж сестру, Умэ, только что окончившую школу. Пользуясь своим знанием людей, Кимико сама ей выбрала мужа, прямого, честного купца старого закала, решительно неспособного ни на что дурное. Умэ беспрекословно и радостно приняла выбор сестры, и брак в самом деле оказался очень счастливым.

В четвертом месяце года Кимико ввели в новый, приготовленный для нее дом. Великолепие его могло изгладить из памяти все тяжелые воспоминания: это был волшебный замок в зачарованном молчании больших тенистых садов. Ей показалось, что боги перенесли ее за добрые дела в царство Хораи. Но прошла весна, наступило лето, а Кимико все еще не решалась на последний шаг. По необъяснимым причинам она уже трижды откладывала день свадьбы.

Прошло еще несколько месяцев. Настроение Кимико омрачалось все больше, и в один прекрасный день она кротко, но решительно изложила причину своего отказа.

— Пора высказать то, что я так долго таю в себе. Из любви к матери, давшей мне жизнь, из любви к сестрице я жила как в аду... Все это миновало, но позорное клеймо осталось на мне, и ничто в мире не смоет его. Не может такая, как я, войти в вашу семью, стать матерью вашего сына, устроить вам уютный родной уголок. Не перебивайте меня, — дайте высказать... В познании зла я много, много опытнее вас... Не могу я стать вашей женою, не хочу опозорить вас, — нет, никогда... Я лишь подруга ваша, товарищ ваших игр, мимолетная гостья, — бескорыстная, свободная... Нам должно расстаться, и когда я буду далеко, — вы все поймете. Я всегда буду вам дорога, но чувства ваши изменятся: не будет больше слепого безумства, которым вы охвачены теперь. Слова эти вытекают из недр души моей, — вы со временем вспомните их... Для вас выберут прелестную невесту из знатной семьи; она станет матерью ваших детей; быть может, я увижу их, — но супругой вашей мне не быть и материнских радостей мне не знать никогда... Дорогой мой, ведь я — только безумие твое, иллюзия, греза, легкая тень — промелькнула в твоей жизни и снова исчезла... Может быть когда-нибудь я буду большим для тебя, — но супругой твоей — нет, никогда... Не уговаривай меня, — иначе я сейчас же покину тебя...

С наступлением шестого месяца Кимико вдруг скрылась неожиданно и бесследно.

Никто не знал, как и когда она ушла. Даже соседи не заметили ее ухода. Сначала надеялись на ее скорое возвращение, так как из всех своих вещей, роскошных и красивых, она ничего не взяла с собою, — ни платья, ни драгоценностей, ни даже подарков, стоивших целое состояние. Но проходила неделя за неделей, а она все не возвращалась. Уж стали опасаться несчастного случая. Отводили реки, обыскивали колодцы, — все было напрасно. Наводили справки письменно и по телеграфу. Во все концы за нею рассыпали верных слуг. Назначили награду за ее нахождение; Кимике же обещали золотые горы, хотя она так любила девушку, что была бы счастлива найти ее и без всякой надежды на награду... Тайна так и осталась тайной. Обращаться же к властям было бы напрасно: ведь беглянка не совершила преступления, не нарушила закона, а ради страсти и прихоти влюбленного юноши нельзя было приводить в движение сложный полицейский механизм.

Проходили месяцы, проходили годы; ни Кимика, ни юная сестра в Киото, ни бывшие поклонники прекрасной гейши, никто никогда не видел ее больше...

Кимико была права: время — великий целитель — осушило слезы, залечило раны; дважды по той же причине не покушаются на самоубийство, даже в Японии. Ее друг стал ее забывать, успокоился, женился на премилой девушке и стал отцом прелестного мальчугана.

Прошло несколько лет. Счастье и довольство царили в волшебном замке, где некогда жила Кимико.

В один прекрасный день к дому подошла странствующая монахиня, будто за милостыней. Услыша ее буддийский возглас: «Xa-и, Хаи», — ребенок подбежал к воротам. Служанка, следовавшая за ним с обычным подаянием, рисом, увидела с изумлением, что монахиня ласкает ребенка и шепотом разговаривает с ним. Увидя служанку, мальчик воскликнул:

— Я подам ей!

А из-за фаты, спускавшейся с широкополой соломенной шляпы, раздался голос монахини:

— Прошу вас, исполните его просьбу!

Ребенок высыпал рис в чашечку монахини; поблагодарив, она сказала:

— Повтори мои слова!

Мальчик тихо произнес:

— Отец, та, которую в этом мире ты никогда не увидишь, говорит, что сердце ее преисполнено радостью, потому что она видела сына твоего!

Монахиня кротко улыбнулась, еще раз приласкала мальчика и поспешно удалилась.

Служанка с удивлением смотрела ей вслед, а ребенок, подбежав к отцу, исполнил поручение таинственной посетительницы. Услыша нежданную весть, отец склонился к головке ребенка и тихо заплакал. Он один только знал, кто подходил к его воротам; он постиг глубину жертвы, руководившей всей жизнью ее.

С тех пор он часто сидит, погруженный в глубокие скрытые думы. Он знает, что легче сойтись светилам небесным, чем ему с этой женщиной, так много любившей его. Он знает, что напрасно было бы искать, где, — в далеком ли городе, среди безличной, пестрой толпы или в темном, безвестном убогом храме, — она ждет наступления мрака, предтечу необъятного, вечного света... В этом свете лик Учителя с улыбкой склонится над ней, и голос его, слаще голоса земной любви, коснется уха ее:

— О дочь моя, — скажет Он: — верный путь избрала ты; ты поверила и проникла в самую глубь истины; привет тебе, приди ко мне.

ВЕНЧАННЫЕ СМЕРТЬЮ

Внезапные вспышки любви с их роковыми последствиями в Японии реже, чем на Западе; отчасти потому, что общественная жизнь на Востоке отличается от нашей, отчасти потому, что ранние свадьбы по выбору родителей предупреждают возможность несчастной любви. И все-таки романтические самоубийства, и почти всегда двойные, в Японии встречаются очень часто. В большинстве случаев они являются неизбежным следствием незаконных отношений. Есть, конечно, исключения, особенно в деревнях, где трагический исход нередко зарождается в невинной, детской дружбе. Но и в таких случаях мы видим своеобразную разницу между самоубийством двух любящих на западе и таким же на востоке. Восточное самоубийство не есть следствие внезапного слепого взрыва отчаяния; оно не только обдуманно и хладнокровно, — оно священно, как таинство. Смерть соединяет, обручает любящих. Именами богов они клянутся быть верными друг другу, пишут прощальные письма и вместе идут навстречу смерти. Это священные узы, нет их священней. Если же случай или искусство врача спасут от смерти одного из любящих, спасенный связан священной клятвой любви: умереть при первой возможности. Если же удастся спасти обоих, то все может еще окончиться благополучно. Но лучше совершить преступление, караемое пятьюдесятью годами тюрьмы, чем обещать девушке умереть вместе с нею и нарушить обет. Женщина, нарушившая клятву, может надеяться на снисхождение, мужчина же — никогда: он заклеймен на всю жизнь как клятвопреступник, убийца, негодяй, трус, позор рода человеческого. Я знаю такой случай, но теперь хочу рассказать простую любовную повесть. Это было в одной из деревень восточных провинций.