Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 29)

Да что с ней не так?..

Она не видит, как гаснет ее свет, но это видит Туиренн и больше не улыбается. Он смотрит на нее строго, когда касается ее лица и заставляет посмотреть на него.

Кожа его перчаток все еще холодная, будто у него нет естественного тепла.

– Ты была такой беззаботной только мгновение назад. Зачем ты топишь себя снова?

Она отвечает на его взгляд и хочет его ненавидеть. Вместо этого она ненавидит себя – за все, в том числе и за то, что не может ненавидеть его.

– Зачем я здесь? Зачем я тебе?

Он, кажется, не удивлен ее вопросу. Вздыхает, убирает руку от ее лица, но пропускает между пальцев ее белые волосы. Будто ему нравится смотреть на эту паклю, когда вокруг полно ходячих совершенств.

– Готова поговорить об этом, наконец-то?

Она не понимает. Хмурится. Злится. Но Туиренн строго смотрит на нее, и она молчит.

– Ты была так занята тем, чтобы видеть в нас врагов, что я не рискнул пытаться до тебя достучаться. Но да, есть причина. И я буду с тобой откровенным. Обещаю.

Она даже выпрямляется. Забывает обо всем, подается к нему – близко-близко.

– Но не сейчас.

Его рука касается ее плеча, и он мягко возвращает Торн на прежнее место, к дереву, восстанавливая дистанцию.

– Когда? – у ее семьи нет времени. – Я не…

– Через два дня. Через два дня праздник, Торн, и я хочу, чтобы ты взглянула на него. Взглянула на нас и за пределы твоих тренировочных будней. И в тот же вечер я все тебе расскажу. Пообещай, что придешь.

Она хмурится. Это похоже на издевательство.

– У меня есть выбор? Ты можешь просто сказать мне, чтобы я там была.

Он тяжело вздыхает.

– И вот опять. Я хочу, чтобы ты пообещала сама. Или не ходи, если не хочешь – дело твое. Какая же ты упрямая, у меня нет слов.

Она хмурится. Теперь ей стыдно. И она ненавидит себя за это тоже.

– Обещаю. Прости. Я хочу посмотреть на праздник, и обещаю, что буду.

Он кивает.

– Спасибо за танец, Торн.

Она еще долго остается на поляне в одиночестве, даже после того как на землю оседают последние черные перья.

Стоит только Инатту дать ей знак, как она в одно мгновение спешит к Шаннлису. Ему определили маленькую комнатку в крыле Инатта и других даит-аин.

Он, кажется, спит, когда Торн приходит к нему. Она не знает, зачем пришла, не знает, зачем ей это нужно. Знает, что не виновата в том, что его схватили, и не винит себя на пустом месте. Но что-то словно пульсирует внутри, там, где должно быть сердце; почти кричит, что она должна знать, что он в порядке.

Может, все дело в том, что она помнит только его лицо в той безумной гонке. Может, дело в том, что он дал ей совет. Бессмысленный, глупый и очевидный, но все же.

А может, она просто хочет убедиться, что даит-аин все еще на месте и ее глупое представление не было фарсом. Что она не выступила как привилегированная рабыня, чье слово якобы что-то значит, и не устроила бессмысленную сцену.

Торн не знает ничего. Но она должна его увидеть.

По его лицу не понять возраста – то ли подросток, то ли давно зрелый мужчина. Реликты не стареют, но материальные даит-аин в городах не выглядят как вечные ожившие витражи, они меняются.

Без черной краски той ночи он кажется уставшим, даже когда спит. У него впалые щеки, до серости бледная кожа и неровный, плохо сросшийся после перелома нос. Почему-то это кажется ей тревожным и успокаивающим одновременно, и она в замешательстве.

Ей требуется мгновение, чтобы понять: он кажется живым. Смертным.

Настоящим.

Настоящим, как та жизнь, которую она оставила, как ее годы в караване. Он похож на того, кто придет смотреть на их с Молли представление и не сможет отличить одного от другого. Похож на того, кто заплатил бы за то, что Карга делает с дымом, зеркалами и будущим.

Его синяки полностью исчезли, но он выглядит как кто-то, у кого могут быть синяки и раны. Ей не нравится ловить себя на этой мысли, но раны делали его реальным.

Интересно, каково это: не меняться с годами, не стареть и не ощущать времени? Порой Торн начинало казаться, что она понимает этих существ. Понимает Рашалида и его ребят, понимает их вечно-игривый нрав. Но она взрослеет и рано или поздно умрет. Они же могут протанцевать несколько суток и не осознать ни одного прошедшего мгновения.

Как они могут жить без полного осознания себя? Ничего не создавая, ничего не делая. Прожигая себя.

Неужели им не бывает скучно?

Шаннлис морщится во сне, словно ему больно, и это немедленно опускает Торн на землю.

Конечно же, реликтам бывает скучно. И когда им скучно, они «играют» с другими.

Черные полосы, которых она не понимает, которые якобы позволяют ей проскальзывать в иные слои реальности – ожившая легенда и фокус на один раз, не более. Это то, что делает ее особенной и спасает от худшей участи. Туиренн обещал все объяснить, но Торн искренне сомневается, что хоть какие-то слова могут наделить происходящее смыслом. Она не знает, что делает здесь.

Что важнее, она прожигает здесь свое время, хотя должна бежать домой. Даже если ее не ждут.

Шаннлис снова морщится, хмурится – и открывает глаза. У него почти такие же глаза-бездны, как и у Амиши, только прожилки светятся тускло, словно даже с оттенком фиолетового.

С мгновение он смотрит на нее, не мигая – а потом говорит, хрипло и сухо:

– …Торн.

Он… помнит ее имя. Отчего-то это кажется поразительным, и она теряется. Она не ждет, что ее запомнят, и никогда не ждала. Обычно это даже невыгодно. Когда она ворует, например.

– Шаннлис. Как ты себя чувствуешь?

Это глупый вопрос – и, кажется, он ее не понимает. Только смотрит, пронизывающе-пристально, так, что ей не по себе.

– Если ты не в порядке, только скажи, и…

– Какая ты красивая.

…что?

Она думала, что опешить еще больше не сможет, но вот – она стоит, потерянная, и глупо моргает. Сейчас ей, как никогда, жаль, что она не унаследовала от расы своей матери умение прятать глаза за фасеточными панцирями, лишая других возможности разглядеть хоть что-то во взгляде.

Она не хочет никому запомниться таким тупым выражением лица.

– Крепко тебя приложило, Шаннлис.

– Нет, я… – он хмурится, пытается сесть. Пряди падают ему на лицо; вьющиеся, как настоящие стружки серебра. – Я в порядке. Просто опешил.

Это уж кто тут опешил.

– Я очень рад, что ты меня навестила, – он кладет руки на одеяло, будто прилежный ученик за школьным столом. Кажется, решил делать вид, что ничего такого и не сказал. Оно и к лучшему. – Спасибо. За это и за то, что… вступилась и спасла меня от Ашберрада Иннуады.

Она хочет ответить, но не знает, как. Она не привыкла получать благодарности. Как вообще нужно на них реагировать?

– Я не могла не вступиться, когда увидела тебя.

– Обычно этого никто не делает. Дворы – жестокое место.

Это она вполне себе выучила. Как и то, что ей повезло.

– Но, – Шаннлис пытается улыбнуться ей, и выходит криво. – Некоторым везет, и им достаются незлые хозяева. По крайней мере, так говорят. В Городе ходили слухи, что некоторым особенно удачливым может повезти, и их украдут, чтобы они могли без конца пить реликтовое вино и танцевать.

Торн почти смеется.

– Они называют танцами что угодно. Дуэли – это тоже танцы. Как я успела понять, просто драки тоже могут быть танцами. Вообще все, что позволяет тебе с кем-то переплестись и, возможно, упасть – танец.

Его смех искренний, и от этого ей почему-то теплее. И правда, настоящий.