Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 27)
– Да, Торн, видимо, так же подумала, потому что подставила свою шею под Ашберрада, чтобы его вытащить.
Инатт поднимает на нее взгляд и быстро прячет переживания за лукавой улыбкой.
– Мое ты сокровище. Я перед тобой в долгу, а он – еще больше, – не показывая усилий, он пытается помочь Шаннлису встать на ноги, закидывает его руку себе на плечо. – Я передам его в верные целительные руки. А в ваши руки я передам по сладчайшему торту!
Он исчезает, и тогда Рашалид перестает притворяться. Он мрачный, злой, и Торн чувствует себя очень, очень не по себе.
– Ты мне вот скажи, а ты чего бежала-то отсюда, на самом деле? Я думал, домой, а похоже, это была такая попытка покончить с собой, которую ты упорно продолжаешь. Я тебе что только что сказал про Ашберрада? И ты все равно полезла!
Эта ругань абсурдна. Он вообще слышит, что несет?
– Ты видел состояние этого парня. Что, надо было просто смотреть? Сидеть смирно и радоваться, что я полосатая, и мне повезло, а других пусть пытают и пожирают?
Рашалид смотрит на нее ошарашенно, возмущенно. Качает головой.
– Ты хоть отдаешь себе отчет… Торн, попробуй думать, прежде чем делать, хоть иногда. Хоть половинка ума от кого-то из родителей тебе могла достаться? Или все повыбила, пока с канатов падала в своем цирке?
Как он… как он смеет вспоминать ее дом. Они держат ее в плену и напоминают ей, раз за разом.
Она светится от злости, и светится Рашалид.
Она хочет его ударить.
– Я здесь в плену, только без реальной цепи. Но я не буду молча смотреть, как пытают других. Даже если придется прикрываться именем Туиренна.
Рашалид молчит мгновение. Внезапно ей кажется, что теперь она разочаровала уже его.
Даже его.
– Ты здесь не пленница, Торн. Ты вернулась домой. Но тебе, кажется, слишком нравится сражаться против целого мира и видеть во всех монстров, чтобы это разглядеть. Оставлю тебя воевать со своими придуманными чудовищами. Развлекайся и приходи, когда захочешь поговорить по-нормальному.
Она смотрит в его удаляющуюся к прочим дуэлянтам спину и чувствует себя так, будто ее обмакнули в грязь. Но она не будет извиняться.
Она сделала правильное дело. Уже неважно, какими методами.
Поразительно, как она привыкла к жизни здесь.
Она знает, как попасть в те помещения дворца, куда ей нужно. Знает, что сладкое подстегнет естественное умение ее организма восстанавливаться. Что Инатт не любит, когда его отвлекают, но, если сильно хотеть его увидеть, он появится рядом, стоит только подойти к его помещениям. Что Рашалид постоянно кричит и ругается, не потому что он злой, а потому что ему нравится цапаться просто так. Знает, когда к ней приходит Амиша, когда розы в саду раскрываются и не пытаются ужалить ее, и когда светлячки под потолком охотно станцуют и отвлекут. Если не считать черных отметин на коже, о которых легко забыть, окружающий ее мир здесь кажется ей более естественным, более понятным, чем вся жизнь в караване. В караване она никогда на самом деле не знала, чего от нее хотят.
Ей кажется, что, если обернуться назад, на все ее загнанные девятнадцать лет, она увидит только хаос.
И ей стыдно так думать. Стыдно настолько, что она готова лезть на стену. Она должна бежать домой – она должна
Но здесь ей весело. Чудовище среди чудовищ. В караване бы никто не удивился.
Она обнаруживает себя в саду роз все чаще и чаще, в поисках того клена с листьями золота. Не знает, почему ее так тянет именно к нему, видит его несколько раз издали, но никогда не может достичь. Будто не знает, как правильно захотеть.
Розы разворачиваются к ней лепестками и сегодня, тянутся не только шипами, но и бутонами. Закрытые, они напоминают ей сердца.
Забавно, когда-то она так хотела держать в руках сердце, а получила только цветок. Приз с ярмарки должен был предсказать, чего ей ждать от нового года. И, кажется, правда предсказал.
Она сама не замечает, как лезет в карман жилетки, достает оттуда золотые лепестки. Когда-то она раскрошила сухой бутон в труху, и вот – лепестки восстановились от ее крови и теперь лежали на ее ладони, яркие и такие же живые, как розы в этом саду.
– Тебя ведь тянет сюда, не так ли?
Торн не заметила чужого присутствия. Голос за спиной заставил ее вздрогнуть, и она машинально спрятала руку в карман, прежде чем обернуться.
Она не знает эту женщину. Незнакомка – первая тене в этом Дворе, кто не кажется выше Торн на целую голову. У нее золотая кожа и раскосые глаза викторианки, лицо – ожившее произведение искусства.
– Сад красивый, – уклончиво отвечает Торн, только чтобы не молчать, и переводит взгляд в сторону. Женщина отводит от нее взгляд, смотрит на цветы. Она также первая, кто не пытается заставить Торн смотреть ей прямо в глаза, и за это хочется поблагодарить ее.
– У тебя своя роза с собой, – викторианка, видимо, решает подхватить идею с констатацией фактов. – Цветы ведь еще не разрешают тебе брать их отсюда?
– А могут? – Торн бросает на женщину беглый взгляд. У нее золотая краска на неровных кончиках коротких голубых волос.
– Если станешь своей, наверное. Может, тогда ты даже сможешь увидеть больше комнат.
Торн предпочла бы увидеть больше способов сбежать. Это она говорит себе каждый день, но постепенно ей начинает казаться, что скоро придется убеждать себя вслух перед зеркалом.
Женщина ловит ее взгляд, позволяет себе легкую улыбку и протягивает Торн руку.
– Я знаю, кто ты, но мы не знакомы. Я Касклетара. Можешь звать меня Кас – Рашалида ведь ты уже зовешь как родного.
Торн смущена. Виновато улыбается и качает головой – нет, у нее нет с собой перчаток, и она не даст прикасаться к себе никому. Она слишком хорошо помнит то ощущение от прикосновения к Туиренну. Помнит, что он говорил ей быть осторожнее.
– Ты, кажется, все знаешь.
– Конечно же, – Касклетара смеется. Колокольчик, родник, мелодия пения птиц – вот на что похож ее смех. Она совсем не смущена, что на ее рукопожатие не ответили. – Мы, может, устроены не как правительства в вашем мире за лесом, но у нас тоже есть разведка, и этим занимаюсь именно я.
Торн слегка озадачена. Она никогда не задумывалась о том, как обстоят отношения не внутри Двора.
– И что ты… разведываешь?
– О, тене постоянно строят козни друг другу, а планировать что-то плохое против Эрратта Туиренна – просто-таки любимое занятие прочих шести Дворов. Я слежу за тем, чтобы все было в порядке извне, а Раш – изнутри.
Теперь она чувствует себя еще более озадаченной. Рашалид казался ей существующим сугубо в своих тренировках. Но еще более подозрительным ей кажется, почему эта викторианка вообще с ней заговорила.
– Так… ты правда такая же, как и Он? – Касклетара изучает ее открытую шею, и Торн рада, что не убрала волосы. Ей не нравится, как Касклетара говорит о Туиренне – напоминает о самых первых словах Амиши. «Он». Так говорят о богах, а не о живых существах.
Но все боги этого мира умерли или уснули за своими Вратами так давно, что кое-где о них даже не помнят.
– Ты тут разведчица, которая все знает, ты мне скажи.
Касклетара приподнимет острую бровь, но, кажется, она ничуть не смущена.
– Правду говорят. Ты такая же колючая, как Рашалид. Хорошо, что я привыкла к нему, – она снова отводит взгляд от Торн, давая возможность безопасно рассмотреть ее лицо. У нее небольшая горбинка на носу.
Женщины здесь так прекрасны, ну почему Торн не могла родиться такой же красивой?
– Я заметила, что ты будто ищешь что-то здесь, – Касклетара меняет тему, и Торн все это начинает нравиться все меньше и меньше. – Как всезнайка, я могу подсказать тебе. Если хочешь.
Торн не хочет ничего у нее просить, но ее взгляд сам скользит к едва заметной из этой точки сада золотой кроне. Викторианка отмечает это немедленно и снова смеется.
– Так бы сразу и сказала. Чтобы осмотреть клен, нужно искать дорогу. Он – ориентир. Давай, я покажу тебе его.
Что-то подсказывает, что ходить за реликтами вглубь сада – плохая идея. Но она не может придумать повода отказаться от предложения, и послушно следует за Касклетарой. Стебли золотых роз тянутся за ней и грустно закрываются, когда она проходит мимо, не обращая внимания.
Клен вблизи так же прекрасен, как и в первый раз. Листья словно вырезаны из тончайшего металла, а графитно-черный ствол поглощает свет, создавая вокруг себя бархатистую темноту. Касклетара останавливается близко, протягивает руку и касается листьев.
Торн не заметила этого в первый раз, но листья только кажутся обычными кленовыми. Каждый из них – слегка иной формы, и Кас вертит их в руках. Маленькие веточки словно запоминают форму, оставаясь в неестественных положениях, в которых Кас выпускает их из пальцев. Постаравшись, можно создать рисунок из обрывков-листьев.
– Вот твой клен. Трогай его, не бойся. Он здесь, чтобы показывать путь, – Касклетара отступает на шаг и полностью разворачивается к Торн. – Мне было приятно увидеть тебя своими глазами. Нечасто полукровки возвращаются домой.
Сколько бы красоты и понимания Торн ни находила здесь, каждое напоминание режет ее словно ножом. Они все говорят с ней так, будто бы здесь собрался конклав заботливых родственничков. Будто полукровки – это что-то милое и случайное, а не плод многомесячного насилия над украденными женщинами.