Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 22)
Она хмурится. Отворачивается.
– Они еще пока не мои.
Рашалид усмехается.
– Смотри-ка, Торн, а у меня идея, как нам с тобой поладить. Я объясню тебе, как сделать так, чтобы пепельная сталь тебя признала – может, даже такие кинжалы. А ты возьмешь себя в руки и будешь делать то, что я тебе говорю. И учти – я обычно не договариваюсь «по-хорошему», так что второго шанса не будет.
Это кажется ей все еще странным, все еще не укладывающимся в голове. Где-то здесь должен быть подвох.
Но в то же время Торн ощущает, как в ней разгорается интерес. Она хочет знать, как совладать со своими клинками. И пока требования Рашалида ограничены тренировочным полем, она ему подыграет.
И будет подыгрывать, пока не найдет способ сбежать.
– Ладно. Я согласна.
Рашалид улыбается во все клыки. Ей кажется, что она уже видела такую улыбку много, много раз.
– Тебе понравилось ловить шарики? – дождавшись ее выразительного ответного взгляда, он улыбается-скалится вновь. – В следующий раз я буду целить тебе в грудь и в голову.
Она хмурится.
– Спасибо, мучитель.
– Не нравится перспектива? Я так и думал. Так что твое единственное спасение – чтобы шарик пролетел сквозь тебя. Да, да, ты правильно меня поняла. Проскальзывай, Торн.
Что?..
Она моргнула. Как она вообще должна понять, как это делать? Откуда ей знать? Как…
Следующий шарик впечатался ей в плечо, увернуться она не успела. И так больно ей не было никогда. Это были самые ужасные ощущения за всю ее жизнь.
…по крайней мере, так она думала в самом начале тренировки. Пока чудовищные стальные шары Рашалида не избили ее во всех остальных местах. И никакие тренировки в караване или с Аданом ее к этому не подготовили.
Она не хочет ничего слушать, не хочет ничего видеть. Голос Амиши растворяется в замкнутом пространстве ее комнаты, пока Торн позволяет тяжелой голове тонуть в мягкости подушек. Суровая правда жжет сильнее следов от пепельной стали.
Между тем, кем ей нужно быть, и тем, кто она такая. – бездна, которую не охватить и взглядом.
Ее планы посыпались. Она так и не смогла изучить замок, не смогла приблизиться к пониманию того, как ей сбежать. Прошло несколько дней, полных бессмысленных тренировок – Рашалид выбивал из нее последний дух, и она не знала, как найти в себе силы просто встать с кровати.
Амиша заботилась о ней, приносила еду, занимала вечера веселой болтовней. Торн ранее слушала ее вполуха, позволяя своей недоверчивости относить эту седую даит-аин к врагам. А может, дело было в том, что она не привыкла к мягкости от других.
– …но ты не волнуйся, – щебечет Амиша, разливая чай со стойким ароматом роз в красивые чашки с золотой росписью. – Рашалид – лучший из тренеров. Он невыносимый, но запредельно талантливый. Ты научишься справляться рано или поздно, а пока что мы о тебе позаботимся. Вот, Инатт передал тебе пироженку!
Инатт всегда передавал ей пирожные, через Амишу или лично. Он даже угадывал, когда ей больше хотелось чего-то попроще, а когда она бы с удовольствием навернула что-нибудь кремовое. Каждый раз Торн ощущала что-то странное, тяжелое внутри, когда с удивлением обнаруживала его новый сюрприз. Она не помнила, чтобы ей когда-либо приносили пирожные. Не помнила, чтобы кто-то пытался угадать, что бы ей понравилось.
Кроме Молли. Молли всегда знал.
И сейчас он оставался в караване вместе с остальными, в опасности, пока она развлекалась здесь.
Торн заставляет себя сесть. Касается кружки дрожащими от напряжения пальцами, в последний момент решая не трогать блюдце. Если она сейчас будет яростно звенеть посудой, достоинства ей это не прибавит.
– Очень мило с его стороны всем рассказать, что я сладкоежка, – в шутку ворчливо замечает Торн, но заставляет себя улыбнуться.
Амиша удивленно смотрит на нее. Серебристые прожилки в ее магматических провалах-глазах мерцают, как жидкий металл.
– Милая, все эгидианцы сладкоежки. Это не сюрприз.
Торн отвлекается на чай, только бы не разозлиться снова. Она не эгидианка. Она не реликт. Она не пойми что и должна вернуться домой и исправить то, что натворила.
Нет, нельзя отчаиваться. Она здесь не умрет. Она контролирует свою судьбу и не будет впустую страдать здесь. Ее враги не станут ее погибелью. Никакие чудовища из леса ее не остановят.
Она твердит себе это так часто, что не уверена, верит ли до сих пор.
Амиша шутливо толкает ее кулаком в согнутое колено, а потом запрыгивает на кровать рядом. У нее капелька чая на коралловых губах.
Она такая хорошенькая, что все девицы в караване сгорели бы от злости и зависти при виде нее. Вечно-юное лицо, вздернутый маленький носик. Губы, мягкие, как у сказочной героини. И эти локоны на плечах…
Торн понимает, что и правда долго игнорировала ее. Что не замечала кое-чего важного.
– Амиша… почему ты не золотая?
Инатт золотой. Белый Рашалид блестит оттенками белого же золота. Все здесь исполнены в графитно-золотом и его вариациях, но эта девушка была совсем другой.
Ее лицо оборачивается восковой маской, пусть и всего лишь на мгновение. Она смеется нервно, коротко, и ерошит седые пряди, прежде чем ответить:
– Сама-то как думаешь, Торн? Я не отсюда, как и ты.
Она моргает.
– Но ведь ты… – «одна из них», почти говорит Торн, и тут же осекается. Они ловят своих. Она видела среди тех пленников в почти горячечном сне даит-аин с серебристыми стружками волос, даит-аин в городской одежде из Бастиона. Они ловят всех.
– …тоже реликт? – Амиша усмехается, верно угадывая ее истлевшие в воздухе слова. – Милая, это совсем, совсем не одно и то же. Ты гораздо ближе к ним, чем я.
Торн непонимающе хмурится. Качает головой, как бы говоря: «Я не понимаю». В чем разница?
– Ты из Города или…
– О, нет, что ты, не настолько «не отсюда», – она смеется. Касается руки Торн на горячей чашке чая. Ее рука такая маленькая и теплая. – Я из другого Двора, милая. Я дитя Металла и Крови, Двора Сумерек. Но я попалась одному из местных грискорнцев в одну из их трофейных охот-гонов. И вот я здесь.
Добыча. Амиша была… такой же добычей. Но ведь она была такой свободной, ходила где хотела, и все ее знали.
– Ты… – она не уверена, что корректно спрашивать такие вещи, но необходимость
– О, нет, милая, ты совершенно правильно поняла. Меня украли на тех же основаниях, что и тебя, как развлечение, которое рано или поздно закончилось бы. Свою свободу мне пришлось заработать.
Заработать! Свободу можно заработать!
– Как?..
– Я убила своего владельца. А потом того, кто заявил права на меня.
Торн замолчала. Набрала полный рот чая, чтобы как-то оправдать молчание.
Это не ее вариант. Так она не сможет. Она не может убить Эрратта Туиренна.
– Не удивляйся, – Амиша пожимает плечами и удобно устраивает голову у Торн на плече. – Только такие чудовищные меры могут спасти тебя в этом чудовищном Дворе. Мне пришлось действовать по их животным правилам.
Этого, пожалуй, Торн еще меньше ожидала услышать.
– А в других, выходит, иначе?
Амиша аж подскакивает на месте от возмущения:
– Конечно! Вы там, за лесом, совсем ничего о нас не знаете? В мой Двор никогда не крадут чужаков ради развлечения! Мы охотимся, да, но мы никогда не совершаем набеги на беззащитных, только чтобы развлечься и выбросить потом то, что осталось, за пределы леса!
– Хорошо, хорошо! Я поняла! – проще было согласиться, хотя Торн казалось крайне сомнительным, что где-то есть плохие реликты, а где-то хорошие. Она кивнула еще раз, на всякий случай.
– И в моем Дворе нет разницы, к какому виду ты принадлежишь. В моем Дворе эгидианцы и грискорнцы не могут распоряжаться такими, как я и Инатт, просто потому что мы рождаемся с телами. Здесь, Торн, полукровка вроде тебя имеет больше прав, чем даит-аин.
Все это кажется Торн странным. Реликты всегда казались ей чем-то единым и ультимативно злым. Страшным, жутким, как ночные кошмары, без тонких нюансов.
– Звучит так, будто бы здесь все – безумные кровожадные звери.
Амиша усмехается, и эта усмешка горчит.
– А чего ты ждала от Двора, которым правит чудовище? – Амиша серьезнеет, смещается и садится прямо напротив Торн. Ее мягкие руки теперь у Торн на коленях, а бледное лицо – так близко. – Этот Двор проклят. Все здесь – жертвы проклятья, которое навлек на них избалованный тене многие тысячелетия назад. Никто не может жить вечно, а он живет; как думаешь, можно ли было остаться в здравом уме после этого? И он пускает свои тернистые корни в почву этого Двора, и на его земле рождаются дикие звери. Звери, которые крадут прекрасных налээйне-стрекоз в свои темные рощи, а потом выбрасывают в мир своих полукровок через их мертвых, израненных матерей.
Торн не по себе. Она сжимает чашку так крепко, что странно, как та еще не треснула. Если подумать, она никогда не знала, кто именно украл ее мать.