Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 23)
Пальцы Амиши едва ощутимо скользят по сухим белым волосам Торн, вертят пряди в пальцах, ловя тусклые, едва заметные золотые блики.
– Добро пожаловать домой, Торн. Прости, что ты появилась в логове худших из нас.
Она не может ждать. Не может больше оставаться здесь.
Торн выгадывает момент, когда Амиша уходит. Выжидает время, прежде чем может прочувствовать хрустальную тишину замка. Здесь никогда не бывает толп, замок кажется пустым. Новый, чистый и живой – и в то же время Амиша была права: он словно пережиток времени.
Торн не нарушает эту тишину, когда выскальзывает из своей постели и покидает комнату без единой вещи, кроме жилетки и кинжалов. Ее мысли – тщательно контролируемый поток. Прогулка, любование пейзажем, никаких планов – и замок выстраивается так, что она быстро находит выход в сад.
Графитно-черные тернии тянутся к ней от стен, хотят ее крови, хотят причинить ей боль. Она не боится – их намерения открыты, в отличие от витиеватых слов лорда Двора. Золотые розы мерцают в вечной темноте Двора Отголосков, смотрят за ней невидимыми глазами в глубине бархатистых лепестков, но она заставляет себя идти ровно и неспешно. Она не задумывает ничего плохого. Она просто хочет знать больше, не так ли?
Мысли выводят ее к месту, которое она раньше видела только издали. Сад словно не пускал ее сюда ранее, к богатым и крепким кленам с резными листьями всех оттенков золота. Клен шуршит совсем тихо под мягким ветром, и она на мгновение теряется в переливах его металлических листьев. Нигде больше не растут такие деревья.
Нигде больше не будет так опасно.
Она думает только о том, что хочет видеть не только сад, но и лес, и всю эту землю. И сад выводит ее к витой арке, а за ней вьется черная тропа, уводящая в глубь переплетенных хищных деревьев. Эта тропа – детище липких ночных кошмаров людей, написавших самые страшные из сказок, и на мгновение Торн хочется отступиться. Но она никогда больше не позволит страху управлять собой. Никогда больше не убежит.
Она убежала один раз, и вот чем все обернулось.
Звуки накрывают ее с головой, когда она ступает в темноту леса. Словно не было никакого замка, он растворяется за ее спиной в сонной дымке, и она почти может забыть о том, что видела внутри. Ее смертная часть поддается старым лесным правилам и пытается забыть, как ей попасть в глубину одного из Дворов. Но что-то продолжает напоминать – это реальность. Как и черные прожилки под кожей, это все произошло с ней взаправду.
Она вспоминает, как Хорра торговала с людьми из-за океана. Чужаки со светлой земли рассказывали, что нет ничего прекрасней звуков леса: щебетания птиц, шороха листвы, хруста веток. На них смотрели как на безумцев, на совершенных кретинов: ведь если ты слышишь лес – ты слишком
Торн слышит пение птиц и хруст веток и чувствует себя настолько тревожно, насколько никогда ранее.
Холодное онемение хочет связать ее ноги и руки снежными цепями. Ей кажется, что из надломанных, подобно веткам, конечностей кровь потечет как бегущая река. Мысли упорно возвращаются к тому, что она делает и зачем. К тому, что она не позволит себе умереть среди врагов – но эта мысль кажется неправильной. Разве Эрратт Туиренн ее враг?
А потом она вспоминает слова Амиши, и холод накрывает ее только новой волной.
Вот почему все кажется ненастоящим, вот почему она не хочет думать о нем как о враге.
Нет. Нет, он не будет ее погибелью.
И тогда, в черной глубине древнего графитного леса, Торн пускается в бег.
Никогда не бежала она так быстро и отчаянно, как сейчас. И вместе с ее бегом оживают спавшие кроны, вспыхивают подожженными фейерверками существа-светлячки, срываются с места дикие звери, о которых она даже не подозревала.
Она бежит. Перемахивает через коряги и ныряет под ветки, белое пятно, и бежит, не позволяя себе не единой мысли, кроме желания увидеть все
Лес воет ей вслед, и страх хватает ее позвоночник холодной рукой. Но этого недостаточно. Она бежит как ветер, как лань, как…
…как мешок, падает в реку. Прокатывается кубарем, переворачивается через голову, рассекает руки об острые камни. Один из камней оборачивается клыкастым существом и пытается откусить ее палец. Торн скалится на него и изо всех сил бьет другим камнем сверху.
Существа оживают, больше камней превращается в нечисть. Черноглазые маленькие существа не моргают, их клыки выточены из камня, а дно мелкой реки усеяно не ветками – но обглоданными костями мелких животных и птиц.
Она пинает нескольких, срывает вцепившееся каменными зубами существо с сапога. Нога отказывается слушаться, и Торн припадает на колено, выбираясь из реки. Камни-которые-не-камни хотят ползти за ней, и она скалится на них снова. Скалиться – легко, естественно. Она играет по правилам Двора, не более. Только поэтому.
Больно. Теперь она понимает, как больно – в прокушенной ноге, в расцарапанных руках. Но она помнит тренировки с Рашалидом, и ей удается убедить себя саму, что ее ранения сейчас – мелочь.
А потом она заставляет себя выпрямиться – и случайно бросает взгляд наверх.
В ужасных историях никто никогда не смотрит наверх. Всегда зря.
Все самое чудовищное прячется наверху.
Торн видит то, что заставило ее упасть. Видит белое невыразительное лицо с пустыми провалами глаз. Маску из кости, буквально – лицо, вырезанное в сплошной части чьего-то черепа. По краям распускаются трещины от каждой маленькой пробитой дырочки по краям маски, а из дырочек, поблескивая, во тьму большой головы уходят красные сухожилия. Держат маску на месте как карнавальные ленточки на празднике Те'бинтеха.
Лицо-кость спускается к ней с деревьев на бесконечно черной шее, в темноте виднеются руки и руки, и руки, и руки, и руки, и тонкие когти-иглы, и паутина-купол из чужих, самых разных, волос.
Пасть, полная клыков, открывается далеко под белой маской, гораздо больше фальшивого лица – пасть размером с саму Торн, не меньше. Рука с когтем-иглой тянется, и Торн хочет отшатнуться – но не находит в себе сил. Ужас сковал ее. Ужас, которому она не хозяйка.
Коготь касается ее лба. Ведет от лба к вискам, разрезая-расчерчивая план.
«Будет сладко», – предвкушающе мурлычет в ее голове голос, которому она не может дать имени.
Каменные зубы речных чудовищ впиваются в кожу ее сапог.
Она должна что-то сделать. Должна. Вспомнить о том, почему она бежит. Зачем, ради кого… К кому. Разве не это, как пишут в книгах, всегда должно помогать?
Но когда ты в плену у кокона из плоти и кости, какая разница, откуда этот кокон взялся.
Мысли не спасают от смерти. Действия спасают. И ей нужно что-то реальное, чтобы спасти себя.
Коготь почти очерчивает полный круг ее лица. Она чувствует гнилое дыхание. Камни прогрызаются к ее щиколоткам.
Из последних сил Торн заставляет себя коснуться кинжалов. Зудящая по свежераздраженной коже пепельная сталь с трудом, но вырывает ее из оцепенения.
Она скалится.
И всаживает клинок прямо в глазницу маски.
Ее глушит от визга, мир подергивается, расслаивается. Торн перестает видеть, огни слепят, но она помнит о камнях. Расшвыривает их пинками, перепрыгивает реку, почти растягивается на земле из-за незамеченной коряги. Она слышит, как сзади трещат ветки, понимает,
Рука больше нее самой почти хватает ее, но она ныряет за дерево. Мельком смотрит наверх, видит только переплетенные волосы многочисленных жертв. Пока она под волосами, она во владениях этой твари.
Бесконечное черное тело переползает по веткам быстрее нее. Руки тянутся к ней спереди, и Торн отскакивает вбок. Рука сминает ствол старого клена, как сухую травинку, – костлявая, худая рука. Торн перехватывает кинжал поудобнее – и вонзает его в черную плоть по самую рукоять. А потом рассекает до самых пальцев.
Она готова к визгу в этот раз, отрешается, бежит прочь. Проскальзывает по речке, раскидывая камней-чудовищ, как фигурки на ярмарке. Спрыгивает под ветку, видит край волосяного купола – и бежит так быстро, как может.
Коготь-игла почти пронзает ее спину. Она успевает нырнуть в сторону в самый последний момент – насквозь прошивает только ее плечо.
А потом коготь наполовину входит в ствол широкого дерева, намертво цепляя Торн.
Она пытается перехватить кинжал в свободной руке, дотянуться до сустава. Отсечь его, заставить переломиться. Сделать что-то. Белое лицо уже рядом. И далеко. Потому что теперь рядом пасть.
Она видит клыки. Она чувствует на своем лице жар этого гнилого дыхания.
Видит язык, вываленный перед ней.
А потом чудовище дергается, оборачивается – и шипит, ровно за мгновение до того, как что-то темное сносит его огромную тушу прочь.
Торн едва сдерживает крик, когда коготь надламывается в ее плече. Она так и остается висеть на стволе дерева, и может видеть только ворох темных перьев и золотистых искр перед собой. Почти теряет сознание от боли. Помутнившимся зрением она ищет какую-нибудь подсказку, какой-то способ спастись – и видит только черную массу рук, когтей, перьев.