Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 21)

Это была его мощь, понимает она. Одним прикосновением Туиренн сделал их единым целым, и она видела мир так, как видит он.

– Торн, – говорит он строго, натягивая перчатку. – Мы, конечно, все чудовища для вас, но это не значит, что мне не интересно знать, какая ты на самом деле.

…он «считал» ее. Он ощутил ее суть так же ясно, как она ощутила его. Интересно, ему понравилась эта жалкая слабость? Для разнообразия?

– Я думала, меня разорвет от всей этой… мощи.

Он усмехается криво.

– Это иллюзия. Каждое прикосновение ко мне дает иллюзию того, что можно получить мои силы и чувства, если продолжить прикасаться. К твоим чуть более ранним словам – нет, мне нужны не только твои отметки на коже, хотя ты и можешь мне помочь.

Она понимает. Теперь – понимает, и ей не по себе.

Сколько их, таких, кто хочет его ради его сил? Кто пытается сблизиться с ним из-за эйфории, которую дарят его прикосновения?

Ее разум должен кричать, что она наивная дура, но Торн кажется, что она может вычленить из его воспоминаний кое-что очень важное.

Мало кто способен понять, что он такое.

И он на самом деле одинок.

VI

Она поняла, что в ней особенного. Это не сделало ситуацию легче.

По крайней мере, Эрратт Туиренн объяснил ей кое-что очень важное. Если она не хочет быть «считанной» так же легко, как заглянула в него самого на балконе, ей следует понять, как закрываться от других. Прикосновения к ее коже, может, не дарили бы чужакам той эйфории, которую они испытывают, дотрагиваясь до лорда Двора, но он все равно посоветовал быть осторожнее.

«Большинство здесь голодны не до крови, Торн, они голодны до эмоций. А ты слишком яркая, чтобы оставить их равнодушными».

Значит, ей следовало научиться, и для этого ее отдали Рашалиду. Рашалид должен был показать ей ту тонкую грань, за которую нужно было ступить, чтобы просачиваться в мир вокруг. Торн это вполне устраивало.

Она могла попробовать сбежать именно так.

Рашалид ждал ее на площадке, не назначая времени. Для реликтов время значит слишком мало: они бессмертны, не нуждаются во сне и заботятся только о веселье. Как сказочные персонажи, только с кровью на длинных клыках. Рашалид знал заранее, когда Торн собиралась прийти к нему, и был наготове.

Когда она будет бежать, ей придется миновать, по меньшей мере, тренировочную поляну.

Рашалид – облако огоньков и крылышек, сплетающихся в фигуру. Клинки сверкают, когда он убирает их в ножны, и оружие просто превращается в свет и исчезает.

– Полезный трюк, – замечает она вместо приветствия, привлекая его внимание. Амиша все утро наставляла ее держать язык за зубами, но что-то подсказывало Торн, что этот эгидианец молчание не одобрит.

Рашалид хмыкнул, поводя плечом.

– Так научись.

«Научись». Смешно. Научись, говорит, растворять материальные предметы в воздухе.

Торн смеется, но под его неодобрительным раздраженным взглядом осекается и непонимающе разводит руками.

– А это возможно?.. Я не вы, и…

– Стань, – грубовато отрезает он. Сегодня не в духе, вне всяких сомнений.

Торн отворачивается, натягивает шапку посильнее. Глупая, глупая привычка – здесь все знают, что она такое, ей незачем прятать уши, но она все равно не может заставить себя прекратить. Будто глупая шапка, жилетка и то рванье, оставшееся от ее арлекинского костюма, могут убедить ее, что все хорошо, а она – все еще она, и вернется домой.

Она должна вернуться домой. Она навлекла на них беду, и должна все исправить.

– На меня смотри, – грубо окликает ее Рашалид, и Торн немедленно вспыхивает, глядя в ответ ему прямо в глаза. Она не будет бояться Туиренна, других – тем более.

Мгновение они молчат, оба разозленные, оба светящиеся, в зеркально-похожей позе. Торн ощущает давление, слабость в коленях, тяжесть в костях, нарастающую боль в спине и в шее. «Склонись, – говорит все в ней, – покорись». И она стискивает зубы и отрешается от этих мыслей.

– Будешь держать весь этот гнев в себе – когда-нибудь сорвешься и кого-нибудь убьешь, – Рашалид хмыкает и отводит взгляд. Он ищет что-то в сумке-рюкзаке, а потом кидает ее к стволу ближайшего дерева. Торн непонимающе хмурится. Он, что, только что ей уступил?

Кажется, ее озадаченный вид слишком заметен, но она никогда не умела хорошо скрывать эмоции. Рашалид снова переводит на нее взгляд, раздраженный, но куда менее злой.

– Ты когда уяснишь, что весь мир вовсе не собирается бодаться с тобой по любому поводу? Тем более здесь.

Она моргает. Отступает на шаг.

– Я не… – она хочет сказать, что вовсе не думает так, но слова спотыкаются о язык. Она сама знает, что это ложь – а ведь она не может лгать. – С чего ты взял…

– Ты лезешь на ножи по любому поводу, Торн, – говорит Рашалид, и вся его гримаса выражает сейчас демонстративное «это же очевидно».

Все, чего ей хочется, – скривиться и отвернуться.

Она всегда уходила от конфликтов дома. Сбегала, пряталась, просто отказывалась говорить и отвечать. В караване ей никто ничего бы не сделал, пока она играла по правилам, и если она не хотела слушать – она могла этого не делать.

Но не здесь. Здесь она должна поступать, как велено, иначе не получит шанса сбежать – а может, даже изживет свою уникальность и отправится к остальным жертвам реликтов.

Адан всегда говорил ей, что она начинает нападать, когда чувствует себя загнанной в угол. Что в такие моменты ее можно поймать. Даже убить. А однажды подсунул ей книгу про приемы, которыми можно подловить и реликта. Там часто говорилось, что атаковать, будучи испуганным или загнанным в угол, свойственно реликтам.

О, она хорошо это запомнила.

Торн пожимает плечами, задавливая в себе воспоминание. Она не знает, что ей отвечать на это.

Рашалид хмыкает. Вертит что-то в пальцах, мячик или сферу – ей не удается разглядеть, слишком быстро вращается.

– Итак, ты арлекин. Метатель. Жонглер, – констатирует он. Торн пришлось кивнуть, только бы он не делал больше этих ужасно долгих пауз между словами – и тогда он застал ее врасплох.

– Лови!

Что-то мелкое бликует прямо у ее лица, и она едва успевает увернуться. Что-то сзади трескается и разлетается опилками. Она оборачивается и видит, что мяч раздробил кору, и вмятину в стволе дерева за ее спиной. Аккурат там, где мгновение назад была ее голова.

– Ты должна была поймать. Почему с вами, полукровками, всегда так сложно? Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поняла? Лови!

Она не успевает среагировать, ныряет в сторону, и мимо нее пролетает металлический шарик, почти задевает ухо. В этот раз она видит, как эта маленькая штука проламывает вековечное дерево, и почти может представить, как то же самое происходит с ее головой.

Рашалид подбрасывает на ладони еще один шарик. А потом кидает в нее без предупреждения.

И этот она ловит. Легко, потому что теперь готова.

Ловит – и тут же вскрикивает от яростного жжения в костях. Шарик из пепельной стали выскальзывает из ее почти обожженной ладони, и она смотрит на расползающееся на ладони темное пятно. Она знает, когда кожа так реагирует на пепельную сталь – вернее, она слышала, читала в глупых книжках, которым нет и не должно быть веры.

Но она сама сейчас словно в глупой жестокой сказке.

Так пепельная сталь реагирует на чужаков, когда уже признала кого-то хозяином.

Торн переводит на Рашалида озадаченный взгляд. Он подкидывает на ладони еще один шарик.

– Что? Судя по тому, что ты засадила мне в ребра не так давно сама, ты любишь этот мерзкий металл.

Она заставляет себя выпрямиться. Кожу до сих пор жжет, рука почти нечувствительна. Немеет от ладони и до запястья, а то и дальше.

– Я не понимаю. Реликты не могут пользоваться пепельной сталью.

Рашалид иронично приподнимает бровь. Его взгляд скользит к ее собственным кинжалам. Она решает это проигнорировать.

– Или это миф?

Рашалид молчит, обдумывая. Переводит взгляд на ее лицо, затем – в сторону. Его ответ неохотный, ленивый.

– Не миф.

Торн отбрасывает волосы с лица. Рука немеет все выше.

– Тогда как?..

– Есть хитрости. Оружие из пепельной стали я использовать не смогу, но это – мелочь, которую я могу перетерпеть. Ты ведь терпишь свои клинки.