Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 65)
Шла вся гимназия, но каждый класс — по своему маршруту. Мы шли со своим классным руководителем далеко за город — два часа туда и четыре обратно, часть дороги по грязи, часть по снегу. Проходили мы через несколько деревень, в которых я никогда в жизни не был, и люди выбегали из домов, смотрели на нас, а некоторые нам даже махали, словно шла какая-нибудь процессия или колонна солдат. В одной деревне Тиефтрунк отбежал по нужде в трактир, который стоял при дороге и был открыт, но мы знали, что он идет не с этой целью, а за пивом, только Доубек утверждал, что Тиефтрунк мог пойти и за тем и за другим. Тиефтрунк нас догнал уже ва деревней у одного полузамерзшего ручья. В лесу сделали привал, чтобы поесть. Но никто уже не ел, потому что каждый съел все, что взял с собой, еще по дороге. Поэтому было неуютно и холодно, мы бегали между деревьями, забирались в чащу, и только один Фюрст стоял все это время возле дерева, чтобы не испачкать свой костюм. А когда пан учитель наконец посвистел в свисток, оказалось, что многие зашли слишком далеко и теперь возвращаются почти из другого леса.
В пятницу не пришел в школу учитель чешского, цотому что после вчерашнего похода он заболел, и было очень жаль, он должен был начать рассказывать нам «Свадебные рубашки». Но зато мы узнали от мальчиков из пятого класса «А», что с ним случилось в этом походе. Он был со своим классом, пятым «А», где-то возле Святоянских потоков, хотя до них они так и не дошли. Они спутались еще в городе на перекрестке возле москательной лавки и вместо Святоянских потоков очутились у подножия Ржипа. Собственно, туда дошло только трое, потому что остальные разбежались по дороге, многие, говорят, вообще шагу не сделали из города, не пошли дальше перекрестка у москательной лавки.
— Что нас мало, не так уж удивительно, — сказал учитель чешского у подножия Ржипа тем трем, которые с ним дошли до этого места. — Бывают же идеи устраивать походы в грязь и непогоду. Такая фантазия может прийти в голову только господину директору. Он теперь начальник ПВО и хочет сделать из вас хороших солдат. Говорят, в молодости он тоже был хорошим солдатом — служил во время мировой войны в Праге в санитарной части!.. Но поскольку уж мы здесь, возле Ржипа,— продолжал он, — я должен вам кое-что рассказать из чешской истории. — И стал рассказывать о Казе, Тете и Либуше… Так вот и не пришел в пятницу учитель чешского, потому что заболел, и, к сожалению, не начал рассказывать «Свадебные рубашки». А в субботу день рождения Мойши Катца…
Празднование назначено на субботу в четыре часа дня, там у них будет небольшая пирушка…
Прежде чем пробило четыре часа и у Катца началась пирушка, пережили кое-что и мы. Первый урок была география… Географ был сегодня особенно хмурый, а к тому же Тиефтрунк и Бука завели его с самого начала урока. Потому что он их вызвал первыми.
Он спросил Тиефтрунка, что делают из раковины, а Тиефтрунк сказал, что из раковин финикийцы производили свои знаменитые пурпуровые краски, как мы учили об этом по
— Как это производят
— Чужие нет, — ответил Тиефтрунк с притворной сонливостью.
Разозлившись, географ поставил ему кол, посадил на место и вызвал Буку. Бука пошел к доске совершенно красный, едва дыша от злости. Географ спросил его, как можно, открывать устрицы. Бука глядел на него некоторое время совершенно так же, как и Тиефтрунк — собирался, видно, сказать ему что-нибудь неприличное и засунуть руки в карманы, — но потом сказал, что этого мы
— Чем открываются устрицы? — повторил он вопрос и указал на Доубека. Доубек сказал, что нужно положить на солнце и она откроется сама. Конечно, Доубек — комедиант. Географ закричал «нет» и вызвал Броновского. «Чем можно открывать устрицы?» А Броновский, совсем красный, встал и ответил: «Ножом». Географ всем поставил по единице и, страшно разозленный, вызвал Коню, Арнштейна и Катца. Все, кроме Катца, вернулись за парты совершенно уничтоженные. Арнштейн был как стена, Коня плакал, а я думал: «Ах ты скотина географическая, пошел ты!..» Когда прозвенел звонок, все мы наконец вздохнули.
Уже вчера, после похода, Коня мне проговорился, что Катц приготовил на сегодня.
— У него день рождения, — шепнул он мне, — позовет некоторых на пирушку. У них дома сплошные залы, — сказал он, — окна выходят на улицу… Он завтра на переменке к некоторым подойдет и позовет.
И верно, после географии Катц действительно к некоторым подходил и звал. Без долгих разговоров и просто, чтобы сегодня в четыре к нему пришли, а я думал, что мне ему подарить. Я думал об этом целое утро, но ничего порядочного мне в голову не приходило. Теперь, ближе к полудню, меня осенила какая-то хорошая мысль, и я вспомнил. Бонбоньерку… Бонбоньерку, но такую, вспомнил я, которая для него годится. С пейзажем, букетом или кошкой.
После обеда мама дала мне двадцать крон. Мне нужно было надеть лучший костюм, белую рубашку и галстук, тот самый галстук, который я надевал в прошлом году, к послу, и нужно было начистить ботинки. Когда я уходил, я услышал — дело было перед кабинетом, — как кто-то говорит о паре пощечин. «Ему бы дать пару пощечин…» А потом я услышал… не знаю, что, собственно, я услышал — не слышал я уже ничего, потому что я вышел из квартиры и хлопнул дверями. На перекрестке у москательной лавки я купил бонбоньерку. На ней была изображена маленькая кошечка с бантом, продавщица завернула мне бонбоньерку в красивую синюю бумагу и перевязала лентой, я дал ей двадцать крон, но моя покупка стоила шестнадцать, так что четыре кроны остались еще у меня в кармане. К Катцам я пришел в четверть пятого. Открыла мне молодая женщина в белом фартуке, вероятно, служанка. Катц приветствовал меня в конце длинной прихожей, куда вышел с матерью — красивой седоватой женщиной. Она приветливо мне улыбнулась, а я поцеловал ей руку. Катц, на котором был темный праздничный костюм, сказал, что, к сожалению, не вышло одно дело: нет отца…
— Нет дома отца, он уехал на курорт с сестрой — она немного больна, — сказал он. —
Помещение, в которое мы вошли, состояло из двух больших комнат, соединенных широкими раздвигающимися дверями, — два совершеннейших зала, Коня был прав. Я никогда не думал, что в этом доме могут быть такие большие комнаты. Здесь стояли кресла, обитые кожей, — мягкие кресла и диваны, низкие столики, серванты и буфеты, на стенах висели картины в золотых рамах. В простенке между окнами висел портрет пожилого мужчины в широкополой черной шляпе, с бородой и темным лицом, под ним на подставке стоял семисвечник. Многие мальчики уже были в сборе. Были здесь и Брахтл, и Минек, они принесли Катцу разные коробочки, которые лежали с подарками остальных мальчиков на предназначенном для этого столе. Я дал Катцу свою бонбоньерку, он обрадовался, некоторое время держал ее в руке и улыбался. Тут позвонил еще кто-то, он извинился и, радостный, выбежал на минуту в переднюю. Пришли Броновский, Бука, Копейтко, а еще — я чуть ли не обалдел — Фюрст. Он вошел наглаженный и накрахмаленный, с задранным носом… Потом пани Катцова пригласила нас в столовую. Столовая не примыкала к этим залам, и хозяйка проводила нас туда. На громадном столе были расставлены блюда со сладостями, тортами и ромовыми бабами, как в кондитерской, а в центре стола стоял букет роз. Букет, наверное, Катц получил от родителей, подумал я. Озираясь, я заметил, что над букетом висит большая хрустальная люстра, которая горит, и сверкает, и отражается в огромном полированном зеркале, висящем на передней стене. Пришла молодая служанка с посудой и начала вместе с пани Катцовой разливать шоколад.
— Туда нам подадут конфеты, а шоколад — рядом, — улыбнулся Катц, который сидел во главе стола рядом с матерью и Дателом. Он, наверное, имел в виду те залы, в которых мы были до этого. — Еще торт с ананасом. Ешь, — сказал он Коне, который жался возле Арнштейна и никак не осмеливался взять что-нибудь. Коня протянул руку и взял кусок торта. Бука, Тиефтрунк, Гласный, Грунд и другие ели непринужденно, даже Догальтский, который очень хорошо воспитан, да и Ирка Минек. Я заметил, что Фюрст, сидящий между Цардой и Хвойкой, тоже набирает и поглощает сладости, но делает это он осторожно, высоко задрав голову, чтобы не помять крахмальный воротничок. Я вынужден был отвернуться и стал рассматривать мать Катца. Она была действительно красивая, немного поседевшая, на ее точеных губах, которые напоминали губы прекрасной статуи, было немного темно-красной помады, под волной волос сверкали две золотые серьги с темно-фиолетовыми камнями. Она очень радушно нас угощала, следила, чтобы мы ели, и я заметил, что у нее красивые руки — тонкие белые пальцы с несколькими перстнями.