Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 64)
— Все время я слышу Гитлер, Гитлер, — восклицала она, — кто это такой вообще? У Вильгельма не было никакого Гитлера, принца прусской короны звали Рупрехт. А это какой-нибудь внебрачный ребенок? Это возможно. Вильгельм ездил в Klein Flottbeck к Бюлову. Может, это какой-нибудь генерал?
— Это фюрер и имперский канцлер, — ответил я, но она только махнула рукой, сказав, что имперский канцлер — господин фон Бетман Гольвег, и спросила про Гини…
— Да, день бабушкиного рождения, — сказала снова Руженка, посмотрела на часы, висящие над магазинами, которых у перекрестка становилось все больше и больше, и сказала: — Даже часы, которые не ходят, дважды в день показывают правильное время. Господи, — засмеялась она возле москательной лавки, где было полно свечек,— что же я должна была купить на завтра, может, еще вспомню…
Я спросил, кто ей сказал про часы, не француз ли, или она сама догадалась.
— Ни сама, ни француз, — завертела она головой. — Это пословица, которую я вычитала. Кажется, старая русская. Господи, что же я должна была купить на завтра… — И она наконец оторвала взгляд от москательной лавки, где было полно свечек, и мы пошли дальше.
— Здесь тот самый «Чех», — сказала она через некоторое время, когда мы пересекли перекресток, и показала на магазин, — здесь я купила эту красивую шляпу. Иногда после Нового года, приблизительно в марте, он устраивает дешевую распродажу вещей, в этом году я хочу кое-что у него посмотреть, вероятно, будут и халаты… Но на весну мне нужна шляпка…
Мы подошли к перекрестку у улицы Каролины Светлой.
— Здесь, где-то недалеко, есть новый зубной врач, — показала она рукой за дома, — лечит без боли. У него какие-то особые инструменты, кажется, из Китая… Да, чтобы не забыть, — сказала она, когда мы перешли перекресток и повернули на Тылову улицу, — я знаю прекрасные книги для чтения. В кабинете!.. Ну, и что особенного, — сказала она вдруг, — я там все же пылесосила… — И тут же воскликнула: — Посмотри, там продают плечики…
На тротуаре, примерно за десять шагов перед нами, стоял оборванный паренек с бледным, испуганным лицом и предлагал купить плечики.
«Не на Тыловой ли мы улице?» — вдруг осенило меня нечто, о чем я давно забыл, а может, и вообще никогда не думал, а теперь мне это пришло в голову как давнишнее, затерянное воспоминание, совсем неожиданно…
— Не на Тыловой ли мы улице? — спросил я, а когда она кивнула, сказал, показывая на паренька. — Я его уже видел. Однажды мы здесь проезжали в посольство. Дескать, это наполовину нищенство,
— Наполовину нищенство, — свистнула Руженка,— должен же на что-нибудь жить этот бедняк. Когда мы пойдем назад, я дам ему геллер.
Мы прошли мимо паренька, он испуганно на нас смотрел, плечико в его руке качалось.
— Этого ты делать не должен, — сказала она через некоторое время, — этого делать не должен, —
Наконец мы туда пришли.
— Вот мы и здесь, — сказала она.
Я посмотрел по сторонам — что тут должно происходить? — но ничего особенного я не заметил. Вдали стоял коричневый францисканский храм, шныряли трамваи, проносились машины, неподалеку стояли такси, ходили люди…
— Ну, что?.. — спросил я. — Ведь здесь ничего нет-
— Нам нужно идти туда, на середину, — показала она на середину площади, где было большое пустое пространство, по которому ходили люди и голуби.
Мы пошли на большое пустое пространство посреди площади и там остановились.
— Вот мы и прищли, — сказала она снова и одной рукой поправила серо-белую шляпку.
Мы стояли на этом пространстве, мимо нас проходили люди, возле толклись голуби, недалеко шныряли трамваи и проносились машины, стояли такси, а вдали возвышался коричневый францисканский храм — мне показалось, что мы кого-то ждем. Что ждем Коцоуркову. Но почему именно здесь, посреди площади, когда Коцоуркова живет напротив нас, я не знал. Наверное, потому, подумал я, что у нее сегодня закрыта лавка.
Мы стояли посреди площади добрых пятнадцать минут, а Коцоурковой все не было. Мимо нас шли и шли люди, которые либо не обращали на нас внимания, либо бегло касались нас взглядами, некоторые даже оборачивались. В один момент к нам стал приближаться полицейский, у которого здесь, видимо, был пост, он смотрел на нас, будто загипнотизированный, но потом изменил направление и пошел к такси. Прождали мы еще минут пятнадцать, Руженка стала уж сама не своя. Поминутно она озиралась по сторонам, но Коцоурковой все не было, А потом у нее, видимо, стали сдавать нервы. Она подняла палец, прислушалась и спросила, не слышу ли я отдаленную музыку…
Когда она спросила меня об этом в первый раз, у меня словно мороз пробежал по коже. Когда она спросила во второй раз и в третий, я как-то стал с этим примиряться. Когда же она через десять минут спросила в четвертый раз, не слышу ли я отдаленную музыку, я стал в душе смеяться.
— Надеюсь, мы не ждем какой-нибудь похоронной процессии, которая здесь должна проходить? — спросил я. — Может, он убежал у них из гроба?
Она немножко разозлилась, но не слишком.
Тогда я снова захотел узнать, что нас, собственно, ждет.
— Самое большое удивление в жизни, — ответила она и снова стала озираться по сторонам. Тут она задала свой вопрос в пятый раз…
Потом я ваметил, что к нам приближается какой-то старик.
— Это не Коцоуркова, — сказала Руженка раздраженно и посмотрела в другую сторону.
Но старик подошел к нам, поклонился, весь вдруг сгорбился и молча протянул руку. На нем было рваное и потертое пальто, запыленные ботинки. Он был бледен и худ. Я догадался, что это нищий. Руженка быстро сунула руку в сумочку и подала старику монету. Старик выпрямился, поднял голову, улыбнулся, отвесил поклон и ушел. Потом я не выдержал и сказал, может, мы пойдем домой.
— Придется все равно идти, — ответила она разочарованно, — Коцоуркова уж, наверное, не придет. Наверное, ей сегодня что-то помешало.
Итак, мы опять пошли домой.
Шли по Тыловой улице, где все еще стоял обтрепанный паренек с бледным, испуганным лицом и предлагал плечики. Когда мы приближались к нему, Руженка завертела головой.
— Что это я должна была купить на завтра, что это было?
Я хотел ей напомнить про паренька, но, прежде чем я это сделал, она сама залезла в сумочку и, когда мы подошли к пареньку, который на нас смотрел, вытаращив глаза, сказала:
— Так и не вспомнила, что я должна была купить на завтра ко дню рождения бабушки, ну — ладно. Куплю хотя бы плечики. Они не пропадут.
Мы остановились возле паренька, она спросила, сколько стоят плечики.
— Пятьдесят геллеров, — сказал парень испуганно.
Руженка дала ему крону и взяла покупку.
Он поблагодарил и зажал ладонь.
— Наполовину нищенство,— сказала она, пройдя несколько шагов, — такое говорить! Этот бедняга хоть с голоду не умрет… Но он этого делать не должен, скажет же… Он не должен так… Нет, это страшно!..
Когда я обернулся, то увидел, что паренек с сожалением смотрит нам вслед и держит новые плечики.
Пришли мы на угол улицы Каролины Светлой, она сказала, что этот новый зубной врач носит фамилию
— Ну, будет в другой раз, —- сказала она, — чего не было сегодня, будет завтра. Что должно случиться, то случится. У Коцоурковой это в голове и в руках, она становится известной, предсказательница не соврала. Точно, сегодня, — сказала Руженка, — ей что-то помешало, вечером заскочу к ней за картошкой.
А потом некоторое время она мне рассказывала, что в Германии евреи должны заплатить штраф в миллиард марок, что мясник Суслик получит гусей и что у нас будет новый президент.
— Все равно это странно, — сказала она, когда мы подходили к дому, и оглянулась, — чем дальше, тем нас охраняют больше. С того самого времени, как взяли Судеты, да, пожалуй, даже от той Австрии, только что в дом к нам не лезут… Нищенство, говорит… Он этого делать не должен…
Когда мы входили в дом, она постучала себя по лбу и сказала, что когда-нибудь она все же должна приготовить этот крем из желтков по заводскому рецепту. Потому что этот рецепт с завода у нее уже есть… Потом она спросила, когда я сделаю домашнее задание для школы, которая, впрочем, никому не дает куска хлеба, и придумал ли я, о каком страхе писать. Я попросил ее, чтобы она помогла мне сделать урок.
— Обязательно, — кивнула она, — я тебе все продиктую. Я вспомнила одну
Мы как раз проходили мимо двери Грона — оттуда доносились слабые удары и пение.
25
Во вторник выпал снег и вместо уроков нас повели на школьный фильм. Показывали «Производство спичек» и «Соль дороже золота», это была не сказка, которая всем известна, а фильм о добыче соли, и, наконец, «Выращивание табака». Все это уж так было невероятно интересно, что Бука после сеанса сказал, что его от этого тошнит, а Тиефтрунк выразился еще похуже. Только к «Выращиванию табака» он отнесся снисходительно, а когда мы все вышли на улицу, закурил сигарету… В среду пришел в школу гончар и в чертежной показывал, как делают посуду. Босой ногой, на которой был надет тонкий чулок без пальцев, он крутил внизу круг, а наверху при этом вращался предмет, из которого с помощью рук мастера вырастал кувшин, Коломаз собирал на гончара по геллеру. А в четверг мы отправлялись в поход.