Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 67)

— О темной струне, Миша? — спросил он. — Будь веселым и думай только о самых хороших счастливых вещах.

«Да, — Мойша! — думал я. — Если бы ты только знал, что происходит у нас дома!»

Выйдя из дому, некоторые сразу пошли в свою сторону, остальные, как, например, Брахтл, Минек, Броновский, Бука и Грунд, пошли той же дорогой, что и я. Коня вернулся обратно, потому что забыл шапку… Фюрст по неизвестной причине вдруг заколебался, куда ему идти. Я вспомнил, что Фюрст положил сверток с тортом в карман, и подумал, что там его можно хорошенько помять, и ни с того ни с сего вдруг легонечко пихнул Фюрста. Когда он врезался в стену и чуть было не упал, я, к сожалению, заметил, что сверток у него в руке, а вовсе не в кармане, — этого я перед нападением не заметил. Когда мы приближались к перекрестку на улице Каролины Светлой, Брахтл под одним из фонарей вынул черно-белую стеклянную обезьянку и поставил ее на ладонь. Обезьянка отбросила на его ладонь тень, и я засмеялся. С края тротуара, где мы вдруг остановились, я поглядел перед собой, мимо нас очень близко ехали машины, и я подумал, как жаль, что Фюрст не пошел с нами.

26

Уже три дня, как неожиданно переменилась погода, будто кто-то махнул волшебной палочкой. Снег растаял, выглянуло солнышко и моментально все высушило, улицы и тротуары были как выметенные, а скамейки в парке, хотя их и не убирали, были, как и летом, сухими и чистыми, на них можно было сидеть.

— Что хуже всего, — вздохнула Руженка в кухне перед холодной плитой, на которой стояла миска с сахаром и десятком желтков для крема, — хуже всего то, что он придет к ужину и мать тоже. Сейчас она пошла к жене генерала — та снова умирает.

— А я снова пойду на Градебную, — сказал я. — После обеда у меня урок музыки. Черт бы его взял.

— Что музыка, — вздохнула Руженка, все еще стоя у холодной плиты. — Я совсем не уверена, что не сойду с ума.

А потом она меня спросила, не кажется ли мне, что когда я встречаю чужого человека, тот мне напоминает кого-нибудь из знакомых, и тогда ты, во-первых, не знаешь, кого он тебе напоминает, во-вторых, не знаешь чем напоминает, и, в-третьих, вообще не знаешь, напоминает он тебе кого-нибудь или нет…

Я подумал — отчего это происходит? Но поскольку не решил, то заговорила она.

— Ну просто оттого, что эти два человека чем-то похожи друг на друга… Загадка в том, — продолжала она, — что никто не знает чем. Однажды я рассказывала историю пани Кратиновой. Кроме одного настоящего случая, эта история — самое страшное событие, которое когда-либо случилось на земле, и в этой истории тоже участвовали двое, которые были похожи друг на друга. Я знаю, — махнула она рукой, когда я намекнул, что в этой истории один маскировался под другого, — это неважно. Главное, что он был похож на другого, а что из этого получилось? Убийство и тысяча самоубийств. Ну, а лучше всего, я взяла бы пылесос и принялась за уборку… сейчас я даже подумать боюсь об уборке. Уже середина дня, а вечером мне необходимо к Коцоурковой.

— На площадь Республики?! — воскликнул я, но она покачала головой. — Значит, гадать! — воскликнул я и спросил, что нового говорят карты.

— Кое-что, — сказала она, — с той поры как Судеты… Я в гадании продвинулась. Но дело не в этом. Иду к Коцоурковой не ради карт, а кое-что ей показать. Кое-что, что связано с ними. Иду показать ей халат. Халат, который я сегодня купила у «Чеха». У «Чеха» распродажа вещей, как я тебе раньше говорила, и я купила халат. Красивый, зеленый и блестит, как рыба. С сегодняшнего дня буду ходить в нем каждый вечер, прежде чем отправиться на ложе.

Это мне показалось странным. Не халат, а конец ее фразы: «…прежде чем отправиться на ложе!» Раньше она так не говорила. Но и сам халат... Я не понимал, каким образом он связан с картами. Я хотел об этом спросить, но она меня опередила.

— Что случилось в Австрии, — провозгласила она, — было предсказано по звездам. По звездам предсказали и то, что случилось с нами, с теми Судетами. Настоящие знатоки звезд этого ждали. Предсказывал и гороскоп пана уполномоченного, хотя он об этом всем и не говорит. Гитлер потерпит катастрофу и сдохнет страшной смертью, у него написано это на лбу. А потом, когда это случится, — прибавила она, — наступит мир. Но это будет мир только так, поверхностный. Под землей будут копошиться… зародыши конца цивилизации и культуры…

«Зародыши конца цивилизации и культуры…», но это, конечно, были не ее слова. Я спросил, откуда она это взяла.

— Ну, — ответила она небрежно, стоя у холодной плиты и даже не пошевелившись, — встретилась я тут с одним нашим знакомым, — и прибавила, что я его знаю. — Как раз я только что говорила о его гороскопе, — сказала она, — у него борода, носовой платочек, и он то и дело вынимает из кармана нож. Он мне объяснил, — показала она на ладонь, — что значат эти линии. Это так же как лицо и лоб, для этого нужно только иметь хорошее зрение. А кто не имеет, может взять лупу… Но это еще что, — сказала она быстро. — Совсем не все! Непонятно мне… — Она повернулась к двери, словно хотела убедиться, что нас никто не подслушивает, хотя никого не было дома. — Непонятно мне, почему со вчерашнего дня в кабинете топится большая изразцовая печь.

— А меня это совсем не интересует,—сказал я.— По мне, пусть топится хоть в котельной! Хоть в котельной, хоть на крыше!

— Ну да, а все же интересно, — сказала она. — Топят в кабинете изразцовую печку, в которой сроду не горело ни одно полено.

— Может, ему холодно? — сказал я.—Холодно, хотя на улице солнышко и сухо, как весной. Может, там испортилось центральное отопление?

— Ему холодно! — засмеялась Руженка. — Сейчас, когда на улице как весной, ну конечно! Мне скорее кажется, что ему жарко. Вчера я из кабинета выносила дрова. Знаю я, почему он топит. Жжет бумаги. Жжет бумаги, будто должен прийти конец света!

— ...

— Ну что, — сказала она, когда я немного удивился, мне по-прежнему все было безразлично, — ничего особенного в этом нет. Убирает в кабинете. Бумаги ненужные жжет. Удивляюсь только, что так вдруг. Через столько лет. Сжег бы вдобавок еще и свой красный ковер…

— Если он убирается и жжет бумаги, — сказал я, — так в этом нет ничего особенного, и удивляться не надо, что так вдруг и через столько лет. Надо же когда-нибудь и это делать. Сделал бы все это, к примеру, полгода назад или еще через год — все равно много лет прошло, все равно это было бы вдруг.

— Это правда, — кивнула она, отошла от плиты и села за стол против меня, — это правда. Но, кроме конца света, он может жечь бумаги и по другой причине. Мы будем делать ремонт.

— ?..

— Да-да, начинаем ремонт, — подтвердила она, когда я удивился, — после воскресенья. Кабинет, комнату твоей страшной бабушки, переднюю, может, и столовую и кладовку, наверное, все. Говорят, чтобы было красиво… Чтобы каждому здесь очень нравилось и никому отсюда не хотелось уходить… Чтобы каждый чувствовал себя здесь как дома.

— Он так говорил? — удивился я теперь уж на самом деле. — Быть того не может. Мне кажется… здесь что-то скрывается. Это не просто так. Вдруг — чтобы каждому тут нравилось! Вдруг — чтобы каждый себя чувствовал здесь как дома! А кто маляр?

— Маляр никто, — оказала она поспешно, — маляра он наймет сам. Он дал мне понять, чтобы я об этом не беспокоилась. Есть у него кто-то свой. Какой-нибудь полицейский в отставке. Но я еще кое-что знаю, — сказала она быстро, — Грон уже два дня возит на тачке в подвал кирпичи. Та горка кирпичей, которая лежала возле дома, была наша. Возит он их в подвал, будто строит там избу.

Действительно, дошло до меня, вчера перед домом была гора кирпичей.

— Это правда странно, — кивнул я, — что он там собирается строить? Может, какую стенку.

— Я думаю, покачала она головой, — что это связано с тем, что он копал. Ведь он копает в подвале добрых полгода, и не возят ли для этого кирпичи… Знаю я и еще кое-что. Мы в этот подвал должны будем отнести, когда начнется ремонт, кое-какие вещи из квартиры. Чтобы освободить маляру место.

— Этому я не верю, — сказал я, — этому нет. Когда у нас в последний раз был ремонт, мебель выносили на лестничную площадку и в те комнаты, где не красили. А это глупость. Зачем носить вещи в подвал?!

— Мне это тоже кажется странным, — сказала Руженка, — потому я и говорю. Зачем это таскать в подвал, когда можно вынести в коридор или в другие комнаты? Но будет так. Сказал мне… ну, конечно, он. Теперь мне становится ясным, зачем Грон делал из веревок петли, он их делал, помнишь, я как-то тебе говорила. Делал их, наверное, для вещей, которые будут выпосить…

Вдруг она затряслась, будто подошла к такому месту в своем рассказе, которое было настолько удивительным, что у нее дальше не поворачивался язык… Словно чего-то она боялась. Вроде бы не могла совсем говорить…

— Так значит, — пересилила она себя, — я скажу, но не беру с тебя клятвы, это нехорошо. Зажечь бабушкин подсвечник — ерунда, и креста на стене у нас давно нет. Но господь — свидетель, если ты меня выдашь, то мне будет аминь. Я этого даже Коцоурковой не сказала.

Я вдруг почувствовал, что на этот раз речь идет о чем-то серьезном. Я сказал, что буду молчать как могила.

— Когда он мне объявил об этом ремонте и подвале, — она подперла голову руками, — сказал мне, чтобы я шла к Грону, что тот мне еще кое-что расскажет. Мне не хотелось одной идти к Грону, я его все время боюсь, кажется мне, что он загадочный и странный человек… но я пошла. Я нашла его как раз возле хода в подвал с тачкой и, правда, он мне все рассказал… Это ужасно, — она встала со стула, — ужасно, что он мне все рассказал. Как вспомню, так меня мороз по коже дерет еще и сейчас.