Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 10)
«Приехала оттуда и считает себя чистой расой».
В полночь мы пересекли границу.
Утром мы были в Праге.
Двое людей на моем рисунке, которые спешили в сад, на первый взгляд прекрасный, а на самом деле страшный, так туда и не попали, потому что я их начал рисовать с головы, а ноги я им так и не дорисовал, что было для них счастьем. А дотом прошла неделя, как туман над волшебным лугом, когда появляется Король света, а потом началось…
4
Отец обошел квартиру, залитую майским солнцем, снова вернулся к дверям и снова обошел, на этот раз медленно, прищурив глаза, как на прогулке в весенний день, а мне все время казалось, что за ним крадутся какие-то люди. Люди, которых я, должно быть, недавно где-то видел, какие-то мои тети, старшие двоюродные сестры, то тут, то там появлялись господа во фраках, цилиндрах, а иногда и в парадной военной форме… И тут мне пришло в голову: не несут ли эти люди странные хоругви и транспаранты, не стоят ли они с хоругвями и транспарантами еще в коридоре перед дверьми, на улице, неред застекленным входом в дом; не командуют ли ими жандармы?.. А потом мне показалось, что все
В нашей квартире в действительности было всего лишь несколько человек: местный столяр, каменщик, электрик, слесарь и маляр — итого немного бедняков. Но это-то что такое?
Отец, прищурив глаза, медленно шел по квартире, ни на Руженку, ни на меня не обращал внимания, будто мы были мухи, не обращал он внимания и на мать, которая, кажется, шла между тетями, двоюродными сестрами и остальными где-то сзади, происходило что-то загадочное — он нас презирал, и я не понимал почему. Наверное, он нас презирает, думал я, чтобы испугать.
— Испугать, — зашептала Руженка, — господи боже, почему? И кого, собственно? Разве здесь процессия теток или господ военных? Не станет же он пугать мастеровых, раз сам их позвал. Или он хочет напугать полицейских? — Она тихонько засмеялась. — Я думаю, — продолжала она, — что они его боятся и без запугивания. Я думаю, он с ними не станет церемониться. Он что-то собирается делать, это ясно!
Она еще говорила, что ему, пожалуй, не нравится, что я здесь и все вижу. Что он предпочел бы, чтобы я бегал где-нибудь на улице. А может, ему и все равно.
Не успела она это сказать, как чуть не остолбенела от удивления. Пока электрик, слесарь и маляр отправились в ванную, мы вошли в пурпуровую комнату.
И тут началось.
Около двух портретов в тяжелых золотых рамах.
Процессия с хоругвями и транспарантами, которая, совершенно очевидно, была миражем, остановилась будто у противоположной стены, а мама будто встала под хоругви, на которых был изображен маяк со звездою.
— Сбегайте за дворником, пусть придет с инструментами и стремянкой, кончим с этим, — приказал отец Руженке, даже не посмотрев на нее, и Руженка вылетела из комнаты. Дворник был уже где-то на лестнице, потому что пришел мгновенно.
— Кончим с этим, пан Грон, — сказал отец, когда дворник вошел в комнату с инструментами и стремянкой, — надеюсь, вы не думаете, что вечно можно терпеть у себя в доме какие-то призраки и отравлять себе жизнь? Видели вы где-нибудь такой старый иконостас?
— Старый иконостас я видел в монастыре у монашек, — усмехнулся дворник, выпятив челюсть. — Храни их бог. — Отец кивнул и, показав на левый портрет, сказал:
— Снимите его. Крючки оставьте.
Процессия с хоругвями и транспарантами вздрогнула и все взоры устремились к матери, стоящей под маяком со звездой. Мать стояла как статуя и молчала. Молчала и стояла как статуя даже и тогда, когда я на нее поглядел, — она не обратила на меня внимания. Отец в этой неподвижной тишине прошел в свой кабинет, задержался там на некоторое время, а когда вернулся, в руках у него были две узкие картины.
Дворник стоял уже на стремянке и снимал левый портрет. Когда он спускал его вниз, стремянка покачнулась, но он не упал. Это был сильный человек с низким лбом, густыми бровями, могучей шеей и гигантскими мускулистыми руками, коросшими черной шерстью, — наверное, он привык снимать тяжелые картины. Первым был портрет красивого молодого мужчины с легкой улыбкой на губах и с золотой подвеской на красной ленте. Потом дворник схватил картину, которую подал отец, и поднял ее как перышко. Это была фотография президента республики на коне.
Хотя молодой мужчина с золотой подвеской на ленте был прославленным министром иностранных дел года 1810-го и стал потом вторым человеком в государстве, мать под маяком со звездой стояла как статуя и молчала, и процессия стояла, будто окаменела. Но зато в комнате мне послышался какой-то звук. Сначала я подумал, что это звучит рояль, стоящий в углу, — кто-то задел рояль, и дрогнула какая-то скрытая струна. Но как раз в этот момент возле рояля никого не было, только зеркало над ним, помнится, отражало транспаранты и хоругви — звук, должно быть, шел из соседней комнаты. Из бабушкиной комнаты, которая соприкасалась с этой выступающим углом и в которую мы должны были теперь перейти. Отец повернулся и посмотрел на картину, которая висела на стене справа. На ней улыбался монарх — старичок с розовыми щеками, фиолетовыми глазами и седыми бакенбардами. Улыбался нам детской невинной улыбкой. Он висел здесь, хотя даже наш собственный дедушка так и не удостоился места на стене.
— Иконостас — это еще не все, пан Грон, — сказал отец, — существуют вещи похуже. То и дело приходится некоторым объяснять о домовых и послушных козлятках. А станешь рассказывать глупости, давать ему постоянно маковый отвар и сделаешь его полным дурачком. Не попадал ли вам в руки когда-нибудь такой баловень?
— Попадал однажды в петле фантазер — бывший истопник из женского монастыря, спаси его душу, матерь божья! — оскалился Грон.
Отец кивнул, показал на портрет и сказал:
— Снимайте его. Не могут висеть на одной стене император и президент.
И хотя император умер двадцать один год назад, а президент всего лишь два года не был президентом, дворник снял императора…
Когда он опускал портрет вниз, стремянка покачнулась еще больше, чем в первом случае с министром, но Грон удержался и на этот раз. Был он сильным, мускулистым человеком, и теперь я заметил, что выглядел он довольно странно. На нем была какая-то красная островерхая шапка, которую носят гномы или козлоногие домовые, вроде колпака, а на теле какой-то красный наряд, похожий на трико, — таким я дворника еще никогда не видел. Он снял императора.
И хотя это был император, мать под маяком со звездою стояла как статуя и по-прежнему молчала.
Процессия напрасно на нее смотрела. В это мгновение в комнате опять раздался звук. Я тут же глянул на рояль. Возле него не было ни одной живой души, только зеркало, помнится, отражало неподвижные хоругви и транспаранты — сомнений не оставалось. Этот звук шел из бабушкиной комнаты, куда мы теперь должны были перейти. Я стал дрожать. Отец повернулся к дворнику, подал ему другую картину. Это была фотография второго президента, которого выбрали два года назад.
Дворник ее схватил и поднял как перышко. Повесил ее, и я вдруг заметил, что у него странные инструменты. Не то копье, не то алебарда — какой я не видел даже в музее средневекового оружия. Инструмент стоял у стремянки, но рассмотреть его у меня не было времени.
Пурпуровая стена, привыкшая к ярким портретам в тяжелых золотых рамах, стала совсем другой, когда на них появились серые в черных рамках фотографии. Стена казалась чужой, уродливой, ненастоящей. Отец отошел от стены и поднял голову. В процессии как будто зародилась новая надежда. Люди смотрели на отца, ждали, что он скажет. И отец сказал, нужно, мол, убрать и то, что стоит под императором и князем Меттернихом.
— Под президентами это не годится, — сказал он в тишину, протиснулся к столику, где был телефон, и вынул сигареты. — Спускайтесь, пан Грон, и покурите, — предложил он. — Сделаем перерыв. Позовите электрика, слесаря и маляра — они в ванной…
Дворник слез со стремянки, а красное, что было у него на голове, бросил на копье-алебарду, позвал электрика, слесаря и маляра и схватил сигарету. Мать продолжала молчать и не видела даже меня, хотя я к ней обернулся. То, что стояло под императором и князем Меттернихом и что необходимо было убрать, оказалось старинным стулом.
— Я с ума сойду от этого, — прошептала Руженка сзади меня, когда отец с дворником и с теми из ванной стояли у столика и курили, — уж скорей бы конец. Если так пойдет дальше, то квартира в один момент опустеет. У французского двора была слабость к
— Тогда зачем он это делает, если ему не нравится? — спросил я. — И вообще имеет ли все это какой-нибудь смысл? Мне кажется, что это не более как театральное представление.