Лада Зорина – Измена. Я (не) смогу без тебя (страница 11)

— Ты… ты не посмеешь.

Ему захотелось расхохотаться. Мутная пелена, окутывавшая его все эти годы метаний между разваливавшейся семьёй и поглощавшей всё время работой, только сейчас начинала по чуть-чуть истончаться.

Хорошего мало — слишком много времени потеряно. Но лучше уж поздно, чем никогда.

— Слушай, да что же ты за психолог такой, если до сих пор не знаешь, что я посмею сделать, а чего не посмею?

Ника метнула на него нечитаемый взгляд.

— Ошибаешься. Может, я и не читаю тебя как раскрытую книгу, зато хорошо понимаю то, до чего ты до сих пор не дошёл. Понимаю, почему ты всё это устраиваешь. Почему ты мечешься, как раненое животное. Сам семью разрушаешь, но по-прежнему ничего и никого отпустить не готов. Наконец, почему ты приехал сюда и ждёшь от меня ответов, будто они помогут тебе всё-всё исправить!

— Ты не можешь этого знать, — покачал он головой.

— Что, думаешь, не могу, потому что ты сам не знаешь ответа? Я тебе помогу. Марат, ты — эмоциональный калека. Извини, что так прямо, но по-другому ты сейчас не услышишь. Ты с трёх лет — сирота. Ты жил без семьи. Никому не доверяешь. А если уж что-то — твоё, вцепишься и не отпустишь. Но держишь так крепко, что неизбежно ломаешь. В бизнесе тебе это, может, и помогает. Про таких говорят — хватка бульдожья. Не отцепится, пока голову не размозжишь. Вот и в семью свою так вцепился, что не понимаешь — они в твоей хватке страдают. Своей жене ты готов мстить за нелюбовь — вплоть до измены! Но отпускать… нет. Отпускать ты её не собираешься. Какова твоя цель? Замучить её своей «праведной местью» до смерти?..

Ника оборвала свой чудовищный монолог и теперь смотрела на него выжидательно и даже с некоторым вызовом, мол, ну попробуй-ка возрази.

Они на пару с Миленой нарисовали такую картину?..

Воздуха в груди не хватало. Челюсти свело от напряжения. Глаза застилала алая пелена.

— Она сама тебе это сказала? — выдавил он. — Моя жена тоже всё видит именно так?

Глава 20

Она всё-таки поколебалась, прежде чем ответить. И врать, видимо, не отважилась

— Нет. Это мои наблюдения.

— Другими словами, хочешь сказать, что я больной ублюдок. Социопат.

— Нет! Нет, но, Марат, ты должен помнить, откуда идёт твой гнев. Милену ты отпустить вынужден, но тебе это просто так не даётся. Ты не знаешь, как правильно проявлять свои чувства. Это страх. В тебе говорит испуганный ребёнок, который боится, что его снова бросят. Хладнокровно и навсегда. И ты готов на всё, только бы вызвать к себе хоть какие-то чувства. Даже если они разрушительны. Это парадоксально, да, но…

— Значит, не ублюдок и не социопат. Вместо этого — травмированный ребёнок? — желчно усмехнулся Марат, смерив её взглядом.

Да что эта женщина могла понимать? Она так свободно рассуждала об этом, но ни хрена же не понимала! Не понимала, каково это — до тринадцати лет жить на улице. Несколько раз побывать на волоске от смерти. Не фигурально, а буквально . Не знала и знать не могла. Об этом знал только он. И Милена.

Только жене он мог о таком рассказать. Ещё до того, как его погоня за деньгами и её всепоглощающее внимание к сыну, за которым она скрывала остывающие чувства, не заставили его пожалеть о своей откровенности.

А Ника… Ника даже не знала, почему он к ней приезжает. Наверняка вообразила, что его к ней влекут, хм, особые чувства.

И не только вообразила. Она действовала , исходя из этого якобы знания.

— Я никаких ярлыков на тебя не навешивала, — тряхнула она головой. — Я знаю, как это бесит мужчин. Как они отпираются от своего внутреннего ребёнка. Как хотят задушить в себе этого бедного, несчастного и без того покалеченного мальчишку.

— А давай я со своим юным калекой сам как-нибудь договорюсь! — рыкнул он.

— А получится? — серые глаза вспыхнули вызовом. — Знаешь, сколько тут таких побывало? Днём они миллиардами ворочают, в короля джунглей играют. А ночью кошмарами мучаются и импотенцией. Думаешь, это случайность? Неприятное совпадение?

— С потенцией у меня всё в порядке, — мрачно усмехнулся Марат, старательно отгоняя от себя воспоминания того вечера, когда держал в руках извивающуюся от гнева жену.

Держал и невзирая на всю свою злость и давно копившуюся ревность ко всему, что её окружало вместо него, не мог сказать ей ни слова правды.

Нет, не стоит думать об этом прямо сейчас. Об этом он подумает позже.

— Я знаю, — печально и без смущения ответила Ника. — Хоть для меня это и удивительно, потому что ты ходячая психотравма. Но, видимо, эта травма настолько сильна, что работает скорее как источник, откуда ты черпаешь свою разрушительную энергию. И попробуй мне возразить, Марат. Ведь зачем-то же ты притащил в дом чужую женщину. Уложил её в супружескую постель.

— Постель была не супружеской! — рявкнул он, будто сам этот факт что-то менял в сути поступка.

— Думаешь, Милене от этого легче? — и в серых глазах стыла такая тоска, будто он не жене изменил, а ей . — Ответь, зачем ты это сделал, если не для того, чтобы всё разрушить своими руками?

На этот вопрос он смог бы ответить только жене. Потому что ответ был слишком позорным.

А Ника ответов вряд ли дождётся. Пусть даст ему сначала свои.

Если прежде его терзали сомнения, то теперь они развеялись почти окончательно.

И это развязывало руки. Дарило свободу… и открывало возможность для, скажем так, манёвра. Скрытого и очень важного.

Посмотрим, кто тут лучший психолог.

— Хватит копаться в моей голове. Я сейчас не за этим пришёл. Объясни.

— Что? — заморгала она, сбитая с толку резкой сменой темы.

— Объясни, как эта хрень вообще может работать? — в груди нарастал жар нерастраченного гнева. — Расскажи, как работает эта ваша… переписка.

— З-зачем?

— А вот это уже не твоё дело. Ты расскажешь мне всё. А после кое-что для меня сделаешь.

— Марат, я не поддаюсь на угрозы.

— Сделаешь , — повторил он с нажимом. — Или это наша с тобой последняя встреча.

Глава 21

— Спасибо, что разрешил нам пожить в «Жемчужной бухте».

Марат прищуривается. И этот прищур сейчас выглядит исключительно хищно.

Не думаю, что намеренно. Просто за последние несколько дней он сильно осунулся и будто вовсе не спал.

Дошло даже до того, что мне на мобильный позвонила одна из его секретарш, Наташа, и попыталась как можно более деликатно выяснить, всё ли у нас хорошо.

Но моё недоумение долго мялась и потом очень нехотя призналась, что её непосредственное начальство ведёт себя требовательнее, чем обычно, а ещё — очень рассеянно.

Я промямлила что-то невразумительное. Мол, должно быть, навалилось слишком много работы.

Работы по окончательному развалу семьи.

— Это совершенно лишняя благодарность.

— Я так не считаю.

— А как ты считаешь? Считаешь, я мог вам отказать?

Я нервно оборачиваюсь, но Сашка, слава богу, ещё в детской — проводит ревизию своей сокровищницы, чтобы решить, какие игрушки возьмёт в поездку с собой.

— Сыну — вряд ли.

Муж понимающе усмехается. Оставляем невысказанное в покое. У нас и тут разный взгляд на вопрос. Марат даёт понять, что он великодушен, мне он не отказал бы. А вот я уже сомневаюсь насчёт его великодушия. Я уже не могу ему верить.

— Сроки какие-нибудь будем определять?

Удивлённо моргаю.

— Что? — сразу хмурится он.

— Не утверждаешь. Не требуешь. Спрашиваешь?

— Это сарказм?

И я уже чувствую, что от обманчиво расслабленной позы, которую он принял, опёршись плечом о дверной проём, пока наблюдал, как я аккуратно складываю чемодан, почти ничего не осталось.

Он будто снова готов ринуться в спор, готов снова начать препираться.

— Нет, Марат, это никакой не сарказм. Это искреннее недоумение.