Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 80)
— Ну дай, дай мне на нашего мальчика посмотреть! — Чуб соскочила с дивана, споткнулась о лежащую у его подножья метлу, матюкнулась и, наконец, добралась до Богрова. — А ни-че! — одобрительно пропела она, принимая книгу. — Губастенький. Мне такие нравятся.
— Даш, — (голубиные воркованья певицы вызвали у исторички плохие предчувствия), — он не должен тебе нравиться. Ты должна выбить у него револьвер. А потом, его все равно казнят. За попытку убийства.
— Казнят? — неподдельно огорчилась Землепотрясная Даша. — Жалко. Такой симпатичный. Юный героический революционер. — Чуб наклонила голову вправо, прицениваясь к фотке Богрова. — Он даже на Яна чем-то похож. — Певица взглянула на разбросанные у дивана клочки, бывшие портретом Яна, и сочла нужным добавить: — Того Яна, который был хорошим.
— Он — не революционер, — осерчала историчка, — он загадка! И он совсем не похож на Яна!
— Откуда ты знаешь? — резонно заметила Чуб. — Ты моего Яна никогда и не видела. Интересно, когда он был в комнате с нами тремя, ты все равно видела брюнета?
— Брюнета.
— Ну вот, — обрадовалась Чуб неопровержимости своих слов. — И если я говорю тебе: Богров — копия Яна, верь мне! А нельзя его как-то спасти?
Нехорошие предчувствия подтвердились.
Маша в сердцах опустила записки на стол. Стукнула по ним ладонью.
— Мы должны спасать не его, а Столыпина! Ты сама предложила помочь. Так определись наконец, чего ты хочешь? Мне надоело, что у тебя восемь пятниц на неделе.
— Не знаю, — созналась певица. — И помочь тебе в принципе очень хочу. И Новый Матриархат — такая классная идея. И не рождаться страшно не хочется. И мальчика жалко. Но если я там рожусь, здесь мальчик точно погибнет?
Гибель губастенького, похожего на Яна, похоже, смущала Землепотрясную больше, чем смерть пятидесяти миллионов.
«Логично, — подумала Маша. — Миллионы — абстракция. Цифра. Если бы Даша увидела своими глазами смерть хотя бы пяти из них…»
— А он не женат?
— Нет. Но его все равно казнят.
— А че ты там против меня уже шифруешь? — почуяла Чуб. — И во-още, — рассердилась она внезапно, — эта твоя революция какая-то идея-фикс! У тебя на ней заскок. Ты зациклилась! Уясни, в конце концов, никто кроме тебя не станет спасать покойников, такое вообще могло прийти в голову только тебе! Потому что ты живешь не в настоящем, а в прошлом…
— А ты где живешь? — показала дремавшее доселе недовольство разведчица. — Ты тоже живешь сейчас в Прошлом! Посмотри за окно и пойми наконец: то, что было, остается навсегда. И история — не книжки! Не старые вещи. История — это всегда причина того результата, который мы имеем!
— Да че ты ко мне прикопалась? — взбрыкнула Чуб. — Будто я одна здесь нормальная. Катя никогда не захочет жить в рабстве у мужиков, которые запрещали ей заниматься профдеятельностью! Кстати, а где наш домашний монстр?
— В спальне.
— Так давай ее спросим — и закроем этот вопрос навсегда! У нас на повестке дня не революция, а Лира! Нам надо в Мисхор, в Ялту, в Симферополь — везде… А ты только мешаешь!
Ответить ей Маша не поспела, желая закрыть раз и навсегда осточертевший анти-революционный вопрос, Даша распахнула двери.
— Да что у вас тут происходит? — заголосила она.
Комната, служившая Кылыне спальней, выглядела не лучше гостиной. С той разницей, что первая была завалена книгами, а вторая… деньгами.
— А-а! Хорошо, что проснулась, — поприветствовала Катя кричащую. — Ты нам так и не сказала тогда, что с твоим купальским золотом делать. Мы с Машей решили: особо ценные с исторической точки зрения вещи мы оставим себе, другие продадим, а лом переведем…
— Что у вас тут происходит?!! — завыла Чуб. — Я че, чего-то не знаю?
— Пока ты спала, — оповестила ее Дображанская, — я заработала для нас два миллиона двести пятьдесят тысяч рублей!
— Че? — ошалела Чуб.
— В тайнике у Кылыны лежало семьсот тысяч рэ в денежных знаках, — поведала ей о своей финансовой операции Катя. — В 1893 году я положила их в банк. Оказывается, ни один из десяти киевских банков не лопнул, вплоть до национализации большевиков. Это стабильность! А в 1913 получила проценты… Третья часть твоя. Можешь взять.
— Да на хрена мне ваши старые деньги?! — испустила возмущенно-недоуменный звук Чуб.
— Зря ты так, — застыдила ее Катерина. — При Николае II рубль был самой твердой в мире валютой, вплоть до первой мировой. Он обеспечивался золотом.
— И как ты все забрала? Бабки ж в Башне остались!
— Демон принес. Я ему позвонила. Он поможет мне с продажей моего супермаркета. Квартиру еще нужно продать. Пятьсот тысяч долларов. Перевести в старые деньги…
— Что тут происходит?! — очумела Чуб, чуя, что проспала не час, а как минимум год.
— Я остаюсь здесь, — безмятежно пояснила ей Катя, сияя, как золотой николаевский рубль. — За час я заработала здесь больше, чем там за год. Теперь в 1895 году я смогу выкупить имение Меринга!
Глава семнадцатая,
в которой фигурирует окно с видом на революцию
«Сообщаю, дорогой Владимир Ильич, что порядок в Киеве восстановлен, революционная власть в лице Народного секретариата, прибывшего из Харькова Совета рабочих и крестьянских депутатов и Военно-революционного комитета работает энергично…»
— Кого?
— Федор Федорович Меринг, — дала вежливую справку красавица. — Прелюбопытная личность! Киевский медик, профессор университета Святого Владимира, похоронен на Аскольдовой могиле — я нашла в Интернете. Его имя было известно на весь Юго-Западный край. Был известен тем, что, будучи весьма состоятельным, бесплатно лечил малообеспеченных людей, в первую очередь евреев. Те, в благодарность, подсказывали ему, какую землю купить. Так Меринг скупил огромный участок земли в районе Крещатика… Десять десятин. Это больше десяти гектаров! Поместье купило товарищество. Продало строителям доходных домов по тысяче рублей за квадратную сажень! Десятина — 2 400 кв. саженей. Десять десятин — доход в 24 миллиона рублей! Чистый — 23 миллиона. Один миллион я предложу наследникам Меринга.
— Вы сговорились? — прошептала прибитая Даша.
— Нет, пока еще нет, — посуровела Катя. — Я пока не знаю, как на них выйти. Но они евреи, значит, не идиоты. Я даю на двести тысяч больше, чем это товарищество.
— А ты, может, не в курсе, — отчаянно попыталась осадить ее Чуб, — что по нынешним рабским законам женщины не могут заниматься бизнесом?!
— Законы пишут для идиотов, — проинформировала певицу бизнес-леди. — Нормальные женщины могли заниматься всем и всегда. Екатерина II еще в XVIII веке была императрицей всея Руси. К слову, сейчас одна «катенька» стоит у антикваров двадцать пять гривен. Пятьсот тысяч долларов — два миллиона пятьсот тысяч гривен. Разделить на двадцать пять, умножить на сто… Выходит десять миллионов в старых деньгах. Это только за квартиру. В целом набежит около пятидесяти. Демон обещал поспособствовать сделке с Мерингами. Он сделает мне документы. Может, написать в них, что я тоже еврейка? У моей бабушки по отцу девичья фамилия Резник… Тогда Меринги точно…
— Ты не сможешь здесь голосовать! — крикнула Чуб.
— Я и там никогда голосовать не ходила. — Катя подняла на певицу не понимающие причин ее крика глаза. — Я не такая дура, чтоб думать, что голосуя мы что-то решаем.
— Ты не сможешь здесь курить!
— Я и там собиралась бросать.
— Здесь нет Интернета, холодильника, стиральной машины!
— Ты что, правда думаешь, что с пятьюдесятью миллионами я тут собираюсь стирать? — Катя аж удивилась. — На то есть прачки, дворецкие, горничные. И, надо сказать, я убедилась: обслуживающий персонал здесь гораздо лучше, чем там. Семьдесят лет совка испоганили народ, они комплексуют работать прислугой, а комплексы сказываются на работе. А здесь слуга даже не профессия — это философия! Я всю жизнь ломала голову, где найти персонал… Здесь!
— Тут нет кино!
— Точно! Считай, нет. — Катино лицо озарилось. — Отличная идея. Может, закупить там у нас каких-нибудь фильмов, купить кинотеатр и показывать тут?
То, что, желая расстроить Катю, она ее только обрадовала, окончательно привело Чуб в расстройство.
— Сумасшедшая! — почти проплакала она (зная уже, это все равно не поможет). — Тебе ж объяснили. Нельзя отменить одну революцию, не отменив вторую — женскую. Мы всегда будем ходить в длинных юбках!
— Вот и славно. — У Дображанской сделалось такое лицо, точно ей только что объявили: мужчина, которого она любила всю жизнь, жаждет жениться на ней. — Я пришла к однозначному выводу — эмансипация принесла нам больше вреда, чем пользы!
— Что?!!! — завопила Чуб, выпячивая губы и выпучивая глаза.
— Да, да, — чопорно подтвердила Екатерина Михайловна. — Если так пойдет дальше, через каких-то сто лет мужчины окончательно превратятся в конченых педиков, а женщины — в законченных монстров.
— А ничего, что скоро революция? — выложила последний аргумент Даша Чуб. — Ты квартиру продаешь. А ты Октябрьскую уже отменила? А вдруг у вас еще ничего не получится?
Растерянность, размягчившая самоуверенные черты Дображанской, была для Даши лучшим душевным бальзамом!
— А не получится, — призадумалась Катя, — деньги можно перевести в золото, золото в швейцарский банк. В крайнем случае можно вернуться назад в настоящее. Если в 1893 положить на счет пятьдесят миллионов, за сто с лишним лет проценты набегут… — Катерина помолчала, умножая в уме. — Нет, все равно нет смысла туда возвращаться! Тут я заработаю в миллионы раз больше. А там? Что там? Воскресить мой бизнес нельзя. Начать все сначала можно. Но здесь такие возможности! Нужно быть идиоткой, чтоб их упустить. Года за три я приберу к рукам пол-России!