Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 82)
— Все как-то не было времени, — промямлила Маша.
За занавеской послышался звон разбитого стекла.
— И ты в положении решила ввязаться в войну между красными, белыми и националистами? — поразилась Дображанская. — Лазила по каким-то горам. Разве так можно? Ты должна беречь себя!
— По горам лазила я, — резковато напомнила Даша. — Тоже мне положенье — семь дней! Нормальные люди на таком сроке его и определить толком не могут. Но как же тебе не повезло. Один раз в жизни трахнулась и залетела. Или повезло? — отступилась она. — Ты хочешь ребенка?
— Не знаю, — призналась Маша. — Я не знала, как дальше жить. Как сказать маме.
— Так ты из-за этого решила отменить революцию? — сделала вывод Чуб. — Чтоб маме не говорить? Удобно, конечно. Что ты можешь ей сказать, если ты у нее не родишься. И с Врубелем своим будешь здесь жить.
— Нет. — Мир, молчаливо сидевший в углу, ожег Дашу взглядом. — Не будет. Михаил Врубель умер в 1910 году. Вы останетесь жить в 1911. Маша разминется с ним на год. И навсегда. Отменив революцию, она больше не сможет увидеть его.
— Ну да, — кивнула Катя. — Мы перестанем быть Киевицами. И не сможем ходить по Прошлому.
Пауза.
— Я как-то сразу почувствовала, — нервозно заерзала Чуб, — что у меня правая половинка попы червивая. Маша, как всегда, самая лучшая. Пожертвовала единственной любовью. И даже не сказала. Из вежливости!
Дом вздрогнул. Люстра затанцевала.
В комнате погас свет.
Даша испуганно содрогнулась всем телом, но продолжила:
— И чтобы меня, бесчувственную сволочь, сделать сочувственной, стала калекой! А я, выходит, эгоистка и падла, раз не хочу никого спасать и хочу стать певицей, и хочу, чтобы женщины стали свободными…
— Свободными? — саркастично спросила Катя. — Стали! Там все твои освобожденные амазонки! — указала она на плотную штору. — Резвятся вовсю. У революции их было много…
— Елена Гребенюкова, дочь царского генерала. Замучила и убила в Одессе четыреста царских офицеров. Кровавая Маруся, атаманша, — индифферентно перечисляла Маша. — Организовала «Варфоломеевскую ночь» в Севастополе. За ночь там расстреляли, утопили, закололи штыками сотню безоружных. Мария Никифорова. Взрывала поезда, считая, что те, кто может позволить себе купить билет на поезд, уже буржуи и не имеют права на жизнь. Сейчас, чтобы помочь Муравьеву, устанавливает революционную власть в Запорожье. Потом двинется на Крым, на родину амазонок. Евгения Бош, глава советского правительства Украины. Вешала по приказу Ленина. Скоро будет здесь…
Катя заботливо поправила Маше край одеяла.
— Ты только не нервничай. Я пойду к соседке постучусь. Спрошу, нет ли у нее каких-нибудь капель. За врачом же не побежишь.
Подумав, Дображанская подошла к окну и аккуратно отодвинула край занавески.
Витрина магазина «Мадам Анжу» была разбита. Мимо прогремели два деловитых броневика. Небо над Городом было черным от дыма.
Дом напротив горел, как огромный четырехэтажный факел.
— Боже, там дом… — пролепетала Катя.
— Горит? — поняла Маша. — Это нормально. Дом Грушевского горел три дня. Дом писателя Григория Богрова, деда Мити Богрова, тоже сгорел. Из-за обстрела Киев горел десять дней. Снаряды попадали в верхние этажи. Броневики осыпали пулями нижние.
Чуб уже была у окна.
— Маш, там, на дороге лежат какие-то люди, — растерянно сказала она. Взгляд певицы остекленел. — Машка, они что, мертвые?
— Во время обстрела погибли десятки. Во время восстания арсенальцев — больше тысячи. Пока одни отряды подавляли восстание, другие отстреливались, отряд «Вольных Козаков» во главе с комендантом Киева начал еврейский погром. Били еврейские лавки, разгромили «Союз евреев-воинов», убили председателя Иону Гоголя… Всех убили. Они все погибли. Еще в 1918 году… — Маша закрыла глаза.
— Еще в 18-м?! — Даша эмоционально показала на окно сразу двумя указательными пальцами. — А ни-че, что он там! Он сейчас! — Ее затрясло. — Покойники лежат у меня под окнами… Их же только что убили, только что, пока мы тут сидели! Они — мертвые!
— Отойди от окна. — Катя категорично задернула штору. Черты ее стали бесстрастными, скрывая и одновременно выдавая какофонию чувств, поселившихся внутри. — Я к соседке. Если Маша не придет в норму, то следующими после Ионы Гоголя убьют нас. Когда красные войдут в Город?
— Скоро, — сказала историк. — Муравьев применит отравляющие газы. Запрещенные. И захватит мост через Днепр. Но Киевиц невозможно убить. И мы можем уйти. Я не могу щелкнуть… но дом сам выведет нас на улицу в 1911 год. Надо спешить. Взяв Киев, Муравьев на три дня отдал его солдатам. Они врывались в квартиры, грабили буржуев. Буржуем считался тот, кто жил в хорошо обставленной квартире.
— Мы никуда не пойдем, — резко объявил Красавицкий. — Ей больно даже шевелиться.
— Понятно, — сказала Катя. — Я скоро вернусь.
— А знаешь, чего я подумала, — нарочито бодро заговорила Землепотрясная Даша, проводив Катю взглядом. — Давай я буду тебе помогать, а потом решу, хочу ли я это делать. Оставлю себе одну ма-аленькую, ма-аленькую лазеечку…. ОК? — бодрость была нервозно-дрожащей.
За окном затрещали пулеметы.
— Потому что если я сейчас, вот сейчас открою занавеску… — Певица смотрела на кремовую штору, от которой ее отогнали.
Штора притягивала ее, как магнит.
— Я умру… — сказала Чуб. — Умру, а не не рожусь! Потому что побегу кого-то спасать. Потому что я лучше умру, чем буду смотреть, как у меня за окном… Я вообще не понимаю, почему мы тут сидим? — сорвалась она вдруг. — Мы — Киевицы. Мы должны воевать! Там наш Киев горит! Он же наш! И я не могу так… — Она заплакала. — Ну вот, моя очередь. Катя плакала, ты плакала, теперь я. Но мы ж можем!.. Ты умеешь воскрешать. Катя разрушать. Мы можем сейчас всех спасти. Евреев, украинцев, офицеров и арсенальцев тоже.
— Нельзя спасти людей, которые в данный момент убивают друг друга, — сказала Маша. — Мы должны спасти одного — Петра Столыпина.
— Знаю, я — сволочь…
— Нет. Ты самая лучшая из нас.
— Скажешь тоже!
— Ты плачешь по самой лучшей причине. Потому что не можешь так, — сказала Маша.
— Нет, — отказалась от своей «лучшести» Чуб, — мы договорились. Я могу! Я еще могу отказаться. Я не знаю, как вам, а мне очень нравилось там. — Палец певицы закрутился, не зная, в какую сторону показывать настоящее. — Я даже представить себе не могу, как это я там не рожусь и буду всю жизнь куковать в этой деревне, где нет ни кино, ни телевизора, ни эстрадной карьеры не сделать. Вот думаю об этом и все, все во мне протестует! Но…
Но то-то и оно, что с тех пор как Маша щелкнула пальцами, в голове Чуб все прокручивался и прокручивался один и тот же сюжет.
Проплывающие мимо гробы, устремленные к Аскольдовой могиле, и наполненный пустотой взгляд женщины, кричащей ей, Даше:
«Почему вы… позволили? Как? Как вы могли?!»
— Его звали Сашей. Она кричала «мой Сашенька». Наверное, это был ее жених. — Землепотрясная все не могла успокоиться. — Но мы спасем его?
— Спасем.
Ближе к ночи мазь Бормента, пожертвованная соседкой, дала обнадеживающие результаты — правые рука и нога были все так же непослушны, но, по крайней мере, попытки призвать их к послушанию перестали быть болезненными.
В спальне горели свечи. Катя спала на диване в гостиной. Трехдюймовые и шестидюймовые пушки притихли до утра. Полыхающий дом напротив сделал кремовую штору красной.
— Ты не знаешь, где мой листок? — справилась Маша. — Справка, что я составила по делу Богрова?
— Богрова? Сейчас принесу.
Вернувшись, Чуб с отвращением поднесла к глазам плотно исписанный лист, свидетельствовавший: студентка, как обычно, подошла к вопросу крайне ответственно.
— Только вот, знаешь… — Певица опустила ресницы. — Получается, для того, чтобы ее Саша выжил, мой мальчик губастенький должен погибнуть. Как же так? Разве так честно?
— Это не ради одного Саши… — Маша не договорила.
Смерть одного конкретного человека наложилась в сознании Чуб на смерть другого — губастенького.
И теперь Даша стояла пред выбором и не могла понять, почему одна смерть лучше другой?
— Или он правда был плохим? — с надеждой спросила она.
— Дмитрий Григорьевич Богров. Кличка «Митька Буржуй». Настоящее имя Мордко Гершович Богров. — Маша смотрела в потолок. — Учился в 1-й Александровской гимназии, как и Булгаков. Окончил гимназию в июне 1905, на четыре года раньше Булгакова. Поступил на юридический факультет киевского университета Святого Владимира. Булгаков учился там же на медицинском.
— Можно не про Булгакова? — одернула Даша.
— Да, конечно. Богров — внук известного русско-еврейского писателя, автора «Записок еврея», печатавшихся в «Отечественных записках» Некрасова. Некрасов оценивал его труд высоко. Отец Мити — киевский присяжный поверенный, богатый домовладелец. Имел доходный дом на Бибиковском, № 4. Они жили там же, во флигеле.
— На бульваре Шевченко, — истолковала Даша. — Где это? Над кафешкой?
— Там, где гостиница «Ленинград»[29]. У отца Мити был капитал в полмиллиона. Григорий Богров был видным членом общества, членом Дворянского клуба — единственным евреем, принятым в его члены. Выделял сыну сто-сто пятьдесят рублей в месяц. Это много.
— Ну и зачем его сын Столыпина грохнул? — тоскливо протянула Даша. — Решил, что мало?
— В том-то и состоит загадка Богрова, — вздохнула студентка в ответ. — В итоге, никто так толком и не понял: почему он убил его. Он был обеспеченный молодой человек. Знал три языка, перевел на русский язык иностранное законодательство. Был прекрасный шахматист, азартный игрок. Операцию по убийству Столыпина спланировал почти гениально. Сказал в Охранном отделении, что знает человека, который собирается убить премьер-министра Столыпина. Глава киевской охранки подполковник Кулябко лично выдал ему билеты в Оперу и Купеческий сад, чтобы он показал им убийцу. Богров взял билеты, пошел и убил Столыпина.