Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 83)
— Лихо!
— От адвоката на суде отказался. От подачи кассационной жалобы, которая могла отсрочить казнь, — отказался. Во время казни на Лысой Горе держался очень достойно. Когда палач накидывал на него петлю, Богров спокойно спросил: «Голову поднять выше, что ли?». Перед смертью написал нежнейшее письмо родителям: «Дорогие мама и папа. Последняя моя мечта, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке, может быть и несчастном, но честном». Скорее всего, он хотел защитить евреев… Евреи в то время были страшно бесправными.
На лице Даши Чуб была прописана смертная тоска.
Ей не хотелось отменять революцию.
И, не меньше, не хотелось обрекать на смерть губастенького «почти гения», защитника обездоленных, знавшего три языка и державшегося на казни очень достойно.
И сейчас два нехотенья успешно слились в одно.
— Еврейские погромы устраивали постоянно — под лозунгом «Бей жидов, спасай Россию».
— А вот не били б жидов, — с упреком сказала Чуб, — Россию не пришлось бы спасать!
— Столыпин считался антисемитом. Митя Богров считал его своим личным врагом. Но никого это не удивляло. Столыпина ненавидели многие, революционеры в особенности. Во время взрыва на столыпинской даче были ранены его дочь и маленький сын. Погибли двадцать семь человек, не имевших к Столыпину отношения, — просители, прислуга. Столыпин на собственные средства поставил обелиск в их память и ввел военно-полевые суды. За полтора года они поставили рекорд казней в России. Виселицу стали называть «столыпинским галстуком». Там у меня внизу законспектировано…
— А это что за цифры, три раза обведенные? — прищурилась Чуб.
— Революционеры, повешенные Столыпиным.
— Ого сколько! — всполошилась Землепотрясная Даша. — Слушай, я не зря говорю. Может, нам лучше самим убить Столыпина, до того как он их повесил? Что-то он мне не нравится.
— Нет, — отрубила студентка. — Это выбор между 1139 повешенными террористами и пятьюдесятью миллионами невинных! — И по точности первой — три раза обведенной — цифры Чуб поняла: похожая мысль посещала анти-революционерку, но была с позором изгнана прочь.
— Думаешь, — после паузы спросила певица, — Бог тоже думает так? Типа пусть вот умрет Маша, но зато выживут Катя и Даша?
— Да.
— Нет, уж лучше пусть Катя, — поправилась Чуб. — А Маша и Даша…
— Мы все не родимся, — сказала Маша. — Все Трое.
— Обидно все-таки, — почесала певица нос, — если Бог действительно думает так. Мне казалось, он должен любить меня лично. Что я на свете для чего-то, а не так, единица в расчетах.
— Смерть не единица, — возразила историчка. — В каждой смерти есть смысл. Нужно думать, что умирая, ты спасаешь других.
— Тогда, — подставила логическую подножку Землепотрясная спорщица, — и в смерти пятидесяти миллионов есть смысл. Бог же их допустил! Вот ты кричала: как Киевица могла бросить Город? Но ладно мы, Киевицы. А как Бог мог? Как он мог допустить революцию?! А ведь смог. Выходит, видел в ней смысл? Ты понимаешь, что идешь против него?
— Нет, — попыталась приподняться студентка. — Революцию сделали люди, которые забыли про Бога! Или, возможно, Бог заранее знал: Катя все изменит, всех спасет. Я же видела «Вертум»! Это предрешено!
— А почему именно Катя?! — Последнее предположение однозначно возмутило Чуб больше, чем все предыдущие.
И в этом тоже была своя логика.
Одно дело, если твоя жизнь — фигня в сравнении с жизнью пятидесяти миллионов людей.
И совсем другое, если сама ты — фигня в сравнении с Катей, которой, видите ли, предрешено спасти пятьдесят миллионов.
— Катя, между прочим, пальцем не пошевелила ради Отмены. Она только бабки гребет. Ладно, что там с револьвером? Когда его надо выхватывать? Сейчас порешаем. — Землепотрясная уперла руки в бока, демонстрируя свою боевую готовность.
— 1 сентября 1911 года, — поспешно просветила ее Ковалева. — Поскольку было полицейское расследование, мы знаем все до дотошных подробностей. В киевском городском театре во втором антракте оперы «Царь Салтан» Столыпин стоял у рампы, рядом с оркестром, и беседовал с подходящими к нему лицами. В конце антракта к нему подошел неизвестный во фраке, приблизившись на расстояние двух шагов, выхватил браунинг и выстрелил два раза. Это было ровно в 11.04. Часы Столыпина разбились и зафиксировали время. Царя в ложе не было, он прибежал на выстрел, решив, что кто-то уронил кому-то на голову театральный бинокль. Столыпин успел перекрестить государя. Артисты на сцене упали на колени, запели «Боже, Царя храни». Столыпина повезли в хирургическую лечебницу Маковского. Это угол нашего Яр Вала и Гончара, такое потрясающе красивое, асимметричное здание в стиле Модерн… Там Столыпин умер. Пуля, прострелившая руку Столыпина, попала в первого скрипача оркестра. На него никто не обратил внимания, один Столыпин, лежа на операционном столе, беспокоился о его здоровье. Врачи обещали ему выздоровление, но Столыпин говорил: «Нет, я чувствую, что умираю». Он стонал от боли только во сне. До последней минуты он сохранял полное самообладанье… Как и Богров. Они вообще чем-то похожи! Оба точно знали, что будут убиты, но шли до последнего. Оба были яростными индивидуалистами, бывшими в оппозиции по отношению и к правым, и к левым. Оба хотели как лучше… Оба защищали евреев. Богров просто не знал, что Столыпин давно пытается протянуть в Думе закон. Он надеялся пересмотреть ограничение прав евреев.
— О’кей, — издала вздох Даша Чуб. — Он мне нравится. Выходит, нам нужен билет в Оперу. В антракте я должна стать где-то рядом со Столыпиным. А когда наш мальчик подойдет, схватить его за руку и заставить выстрелить в воздух. Примерно так. — Певица последовательно изобразила процесс. — Пуля попадет в люстру, а люстра упадет и все равно убьет Столыпина. И капут Берлиозу! — засмеялась она. — Ладно, шучу я, шучу… Что дальше?
— Дальше, — Маша взяла листок левой рукой. — Дальше публика в театре начала избивать Митю Богрова. Его били ногами. Выбили зубы. Дамы в ложах кричали «Убить его. Убить». Но это нас уже не интересует…
— Не интересует? — расширила Даша глаза. — Очень даже интересует! А если мне не удастся выхватить у него револьвер? Если он все же выстрелит? Пусть вбок. Еще в кого-то попадет. Или люстра каюкнется. Кто там, в суматохе, разберется, что я Столыпина защищала? Люди ж, они какие… Сначала бьют, потом думают. Надают нам обоим, выбьют челюсть, схватят и поведут в участок. И че мы будем делать?
Даша говорила «мы». Но поскольку подразумевалось, что делать это будет она, возмущение ее было оправданным.
Вчитываясь в протоколы далекого прошлого, Маша видела ситуацию простой и понятной. Но в реалистичном изложении Чуб она переставала быть простой и становилась опасной.
При лучшем раскладе (Митя стреляет в воздух, Столыпин спасен, революции конец) Богрова все равно арестуют. И Дашу возьмут вместе с ним. Будут спрашивать, кто она, что, откуда знала про покушение? И сбежать ей будет некуда.
Ведь при самом лучшем раскладе настоящее для них Трех будет заказано. А их жизнь в Прошлом начнется с учета в охранке.
Весьма паршивое начало.
Паршивое втройне, с учетом того, что оно еще наилучшее!
— Я могу выхватить у него пистолет, — сказал молчавший доселе Мир.
А Маша подумала, что в присутствии Кати и Даши Мир почти все время молчит. Будто их присутствие подавляет, парализует его.
При них двоих он был нестерпимо похож на того, кем и был.
На мертвого.
— Мне ничего не будет, — глухо сказал он.
— А ты здесь при чем? — Чуб отнюдь не собиралась отказываться от роли спасительницы. — Маш, — деловито предложила она, — а нельзя ли решить эту проблему вне высшего света? Как-нибудь поскромней, без царя. Стукнем мальчика по голове, когда он будет выходить из гостиницы.
— Какой гостиницы?
— «Ленинград». Подкараулим в подъезде. Свяжем. И мальчик губастенький опять же останется жив.
С каждым словом Даша говорила все радостней, а в финале стала подпрыгивать.
— Ты ж кучу книг перерыла! Там написано, на каких он тусовках бывал?
Впервые Отмена революции вдруг вызвала у Чуб настоящий, неподдельный энтузиазм.
И в данном контексте Маша, поразмыслив, не стала возражать против спасительного оглушенья Богрова.
— Кажется, кто-то видел его в кабаре «Лиловая мышь».
— В кабаре? Замечательно! — окончательно преобразилась певица. — Я пойду туда и с ним познакомлюсь. Кем мне лучше представиться? Революционеркой или феминисткой?
— Собственно, — сказала историчка, — это одно и то же. В России почти все феминистки были революционерками, они делали обе революции одновременно. Та же Коллонтай участвовала в организации Октябрьской, агитировала солдат и женщин-работниц. Призывала их к перевороту и свободной любви. Считала, что чувства двух «любящих сердец» изолируют пару от коллектива.
— В общем, к групповухе их призывала. — Даша стояла у зеркала. — Типичная ведьма. Шабаш — это ж тоже групповуха.
Повернувшись боком, Чуб втянула выпирающий из шортов живот и постаралась поверить, что его нет вообще. Выпятила грудь. Зазывно обнажила плечо и изобразила на лице революционный настрой.
— Коллонтай стала первой в мире женщиной-послом, — строго сказала Маша. — До этого была наркомом пропаганды Украины. Заведующей отделом по борьбе с проституцией… Боже, что ты делаешь?