László Horgos – Гармония Бешенства (страница 8)

Пробежав полпути, Тыгла услышал доносившиеся со стороны звуки. Судя по противному тембру голоса и запредельной заунывности мелодий, пела Маня Чуланова. Тыгла очень давно ничего о ней не слышал и был твёрдо уверен, что она померла уж лет пять назад. Ан, нет! Не тут-то было. Живее всех живых. Хотя, и тут может быть ошибка. Современная наука творит чудеса. Могли же вырастить клона в пробирке. Одну же овцу вырастили, так почему бы не вырастить ещё одну. А ещё Тыгла вспомнил шоу «Точь в Точь» или «Один в Один», а может статься, и ещё какое-нибудь дебильное попугайское шоу. Лучше один раз не видеть, чем сто раз не слышать, и Тыгла со всех ног помчался на романтическую встречу с Маней Чулановой. По мере приближения к месту неизбежной встречи со всенародным кумиром, количество слушателей росло в геометрической прогрессии, и наконец, на расстоянии прицельного плевка достигло приблизительно десяти душ. Ворона, два-три шелудивых воробья, две облезлые кошки, две бездомные собаки, которые беззастенчиво еблись прямо посреди дороги ещё и под аккомпанемент, два негра из Сикирукакипуки и Тыгла. Все они пристально разглядывали поющее существо, стоящее на балконе пожарной каланчи. «Нет, не клон и не подделка, точно Маня воскресла», – подумал Тыгла.

Короткие, тонюсенькие и кривые ноги поющей барышни весьма укрепили уверенность Тыглы, и он решил, прежде чем бежать назад, послушать воскресшую Маню Чуланову, однако ж, жалобная песня закончилась, а вот певица решительно возжелала сдристнуь. Оскоблённый до глубины души подобным актом вопиющей несправедливости, Тыгла начал свистеть и хлопать в ладоши, и чудо свершилось. Маня вернулась на место, игриво вильнув своей тощей жопой, и, сильно смущаясь, сказала: «По многочисленным просьбам трудящихся я спою Вам ещё одну самую последнюю песню. Слова народные, музыка Яши Кривого. Песня о перелётных птицах, которые летят в нашу страну, где им будет оказана помощь в их нелёгкой борьбе с птичьим гриппом». Тыгла аж взвыл от восторга. Это ж Вам Кривой, а не какой-то там хуй собачий! Тот самый Янкель Рувимович Кривой, который аж целый год учился в Саратовской Консерватории, пока его не выгнали оттуда на хуй, зато до этого он успел окончить какой-то Педагогический Институт по классу хорового дирижирования и даже поработал в средней школе учителем песнопения. Ради такого стоило пробежаться, и похлопать в ладоши. Это Вам не какой-нибудь Прокофьев или Мусоргский! Настоящий всенародный самородок! Тыгла превратился в слух. Слух ничего не слышал, но глаза кое-что да увидели. Правильно, имеющий глаза да не услышит.

Маня подтянула сползающую юбку, но несколько перестаралась, и зрители увидели её трусы. Ничего бы страшного не произошло, если бы впопыхах Маня надела трусы как положено, но она их надела наизнанку и задом наперёд. Трусы когда-то были белыми, но из-за проблем с туалетной бумагой, которую полностью скупили несознательные граждане в течение четырёх дней с момента объявления режима самоизоляции, на трусах остался след говна. И это было бы не так ужасно, если бы говно было коричневым, но оно было тёмно-зелёным. Грамотный негр из Сикирукакипуки, сообщил Тыгле, что певица страдает язвой желудка и лечится Де-Нолом, от которого говно приобретает зелёный цвет, так как в нём содержатся нерастворимые соли редкого металла, который называется Вермутом. Очевидно, что негр перепутал Висмут с Вермутом совсем без злого умысла, но воспоминания о Вермуте Розовом Крепком подействовали на Тыглу не самым лучшим образом и вызвали навязчивое желание блевануть. Блевать под гениальную музыку Янкеля Кривого, дополненную несравненным пением Тани Булановой, было неэстетично и негигиенично, и Тыгла уже хотел позорно сбежать, но мидийные звуки квартета из одноимённой басни Ивана Андреевича Крылова, неизбежно подействовали как Ханаанский Бальзам на измученную Нарзаном душу, и рвотный рефлекс ушёл на хуй, на Тыглу же снизошла благодать. Во время схождения благодати на площадь прибыло ещё около десяти слушателей. В огромном джипе подъехал сам Король Эстрады с Королевой Шансона. На электрическом самокате подкатил адвокат всея Попсы Александр Добровинский, чтобы защитить всех наших звёзд от обвинений в плагиате, а за ним прилетели несколько голубей.

Фанера была незамысловатой и не вызывала никаких негативных эмоций. Тональность была Ля Минор, как того и требует Русский Шансон, ну а размер две четверти. Вступление показалось Тыгле несколько затянутым, однако ж, во всём есть свой смысл. Пока пластмассовый оркестр демонстрировал интеллектуальную мощь как бы композитора, певунья изображала из себя перелётную птицу, убитую свиным гриппом вкупе с коровьим бешенством. Она махала руками, не попадая в ритм, что наводило на мысль об уникальном даровании, которое злые психиатры называют расстройством схемы тела. Особенно ярко этой способностью наделены Боря Моисеев и Филя Киркоров. Это какой же надо иметь дар, чтобы петь в одном ритме, а плясать в другом, хотя если фанеру не слушать вовсе, то почему бы и нет? От движений, напоминающих кататоническое возбуждение, юбка задралась ещё выше, а почему бы и нет? Известно, чем короче юбка, тем ноги кажутся длиннее. Свежий ветер приятно обдувал промежность Мани Чулановой, что всенепременно отражалось на её физиономии, источавшей во все стороны безысходную тоску и вселенскую скорбь. Намахавшись руками вдоволь, Маня запела голосом, полным неподдельного трагизма:

«Журавли летят по небу, хуйли толку?

Ну-ка, Мать! Тащи мою двустволку.

Как я пиздану по этой стае,

Чтоб они здесь больше не летали».

Благодать стала переполнять душу Тыглы и, если бы не Кривой, так всё бы было хорошо, но таланты Янкеля Рувимовича в совокупности с талантами Мани, сделали то, о чём создатели коронавируса даже не подозревали.

По незыблемым законам Шансона две последние строки куплета следует повторять, типа как припев. Вот если бы не Саратовская Консерватория, так и не пришло бы в Кривую Голову дурацкая мысль о модуляции, но она-то пришла, и Маня повторила две последние строчки, но на полтона выше. Так уж получилось, что эти две строчки были спеты в Си-Бемоль Миноре, и кишечник Тыглы тут же отреагировал. Вот как тут быть? Срать-то хотелось так, что терпеть не было мочи даже несколько секунд. Обосраться ещё и в такой торжественный момент – уму непостижимо! Позор, да и только. Тыгла напряг все извилины обоих полушарий своего головного мозга, но не нашел лучшего выхода, чем просто проснуться.

Тыгла проснулся с отвратительным настроением. Надо же, такая хуйня приснилась, а ещё вонь. В комнате воняло, что хоть святых выноси. Тщательный осмотр места происшествия не выявил говна в твёрдом или жидком агрегатных состояниях, исключительно газообразная фракция, что не могло не радовать, но воняло очень мерзко. Тыгла вышел на кухню и выглянул в окно, за окном было совсем темно. Это наводило на мысль, что надо бы пойти и лечь спать по второму разу, что и было сделано. Чтобы не нюхать свой незримый вторичный продукт, пришлось уйти в другую комнату, благо их было много, перди себе на здоровье. Сон не шёл. Не шёл, хоть обосрись, однако, бегать по тёмному лесу было совсем не по кайфу. Тут-то Тыгла и понял, что пришло время для тяжких раздумий. Туман начал заполнять черепную коробку, а мысли, привлечённые ядовитым ароматом, начали заплывать в задницу, а после недолгого брожения по пищеварительному трату и по скользким извилинам головного мозга, выплывать из носа и ушей. Сон, что приснился ему перед пробуждением, почему-то не радовал Тыглу, и надежда на то, что новый сон будет лучше предыдущего, была слишком слабой. Интересно, где это он так нагрешил, что ему такая мерзость снится?

II. Руслан и Людмила

Ещё учась в лицее, Пушкин Александр Сергеевич начал сочинять поэму «Руслан и Людмила», и было это году в одна тысяча восемьсот семнадцатом от Рождества Христова. Сочинял долго и упорно, ну и в тысяча восемьсот двадцатом году всё-таки сочинил. В одна тысяча восемьсот тридцать седьмом году Михаил Иванович Глинка начал сочинять оперу с таким же названием, но не совсем так, как хотелось бы. Дантес уже благополучно пристрелил Пушкина, вот из-за этого прискорбного факта Глинка был вынужден обратиться к целой толпе поэтов для написания либретто. За пять лет Михаил Иванович написал прекрасную оперу в пяти действиях, и в тысяча восемьсот сорок втором году девятого декабря её уже услышали жители Санкт-Петербурга. Не смотря на всё это, Руслан Олегович был твёрдо уверен в том, что оперу эту сочинил Пётр Ильич Чайковский. Что делать в таких случаях, министерство образования чёткого ответа не даёт, как и на многие другие вопросы. Слишком много вопросов остаётся без ответов.

Вот откуда у русского человека возьмётся фамилия Попугаев? Этот и ему подобные вопросы часто приходили в голову Антону Павловичу Чехову. Если кто не знает, то был когда-то такой великий русский писатель. Однако, поэму «Руслан и Людмила» написал Пушкин, а одноимённую оперу – Чайковский, и именно тот Пётр Ильич Чайковский, который ещё написал в Си-Бемоль Миноре свой первый концерт. Всё это было хорошо известно Руслану Олеговичу Дудаеву, тем не менее, его тоже мучил один вопрос: «Вот откуда у русского человека возьмётся фамилия Дудаев?» Если же для Антона Павловича вопрос про Попугаева был праздным, то для Руслана Олеговича вопрос о своей собственной фамилии был весьма значим, и его значимость начала катастрофически возрастать по мере обострения дружбы народов и торжества либеральных идей в СССР, и прочих прогрессивный веяний Перестройки. Своего же исторического пика значимость этого насущного вопроса достигла в тысяча девятьсот девяносто втором году, когда в паспортах российских граждан отменили пятую графу, то есть национальность. Торжество либеральных идей совсем не принесло радости Руслану Олеговичу, поставив его в один ряд со всеми инвалидами пятой группы, как в те годы называли всех лиц сомнительной национальности.