Л. Шпыркова – Гранатовый человек (страница 6)

– Ничего не знаю, сегодня воскресенье и у мамы день рождения, так что пошли.

Совпадение желания с его осуществлением могло бы насторожить ее, будь она более зрелой. А пока только холодок по спине, невнятный предупредительный голос и образ мышеловки всплыл почему-то, с железным щелчком перебивающий мышкину спинку. Глупости какие лезут в голову. Это знакомство могло открыть то, о чем она могла разве что догадываться. Оно обещало приобщение, пусть не сейчас, но со временем, к секретным механизмам общества. Ее посмотрят, оценят, она понравится, ее возьмут в тот мир не как приблудную кошку берут, чтобы накормить и выставить, нет, ее примут, как свою, надолго. От этой перспективы даже слегка закружилась голова.

– У меня подарка нет, – она увидела, что он улыбается, и поняла: пригласил в последний момент, чтобы она именно могла прийти без подарка. Знает, что у нее нет денег. Володька, я люблю тебя за это, но вслух этого не скажу. Это всего лишь признательность, я просто размякла, а чувства как тушь с ресниц, могут потечь, и нечего тут рассусоливаться. От признательности до благодарности один шаг, а от благодарности можно попасть в зависимость. А там уже и в рабство, да.

***

В невольным трепетом входила она в этот дом, который ее уже знал и принял. Входила не как временная подружка, а как законная гостья: надо было понимать, что приглашение исходило от его родителей. Мать, таинственная царица их мира, хотела ее лицезреть. Сама Сонгала, правда, уже видела эту женщину: недавно, открыв у мамы на работе местную газету, нашла на первой странице интервью с фотографией. Заметка рассказывала о том, каким будет город через десять лет: обещался крытый рынок, новая платформа, строительство домов, всякие благоустройства. Заметка не произвела особого впечатления, ведь новая квартира им с мамой не светила, что называется, на рынке покупать было всегда дорого, а обустройство их, например, двора, где уже имелись четыре скамейки, трудно было вообразить. Она пристально вглядывалась в ту фотографию, но ничего не могла прочесть ни в этих глазах, ни в общем выражении, словно за внешним обликом был второй, не читаемый, а это была всего лишь маска. Или наоборот – все было слишком просто, но Сонгале это не пришло в голову.

Пес повилял хвостом, лизнул руку, увязался было в коридор, но на него шикнули, прогнали.

– Проходи, – смущенно сказал Володя, и она протиснулась мимо него в комнату, где было прибрано, и на столе стояло несколько букетов в трехлитровых банках, а не в вазах, что отметила про себя Сонгала с некоторым пренебрежением. Из дальней комнаты вышла мать Володи, оказавшаяся ну совсем как на фотографии – нечитаемое лицо, карие глаза, темные волосы, лицо несколько грубоватой лепки, но в общем, красивое. Она что-то говорила, что-то показывала, куда-то приглашала – оказалось, на веранду, где был накрыт праздничный стол, а вдоль окон курчавилась высокая помидорная рассада и что-то еще зеленело в маленьких горшочках.

Вот они уже сидят, и Сонгала, уже несколько оправившаяся от первоначального смущения, начинает слышать, наконец, не гул сливающихся голосов, а голоса, видеть не размазанные цветные пятна, а всю картину. На столе стоят бокалы, тарелки, лежат столовые приборы, их меньше, чем надо бы, и Сонгала спрашивает ножик. В глазах Володиной матери пробивается какая-то искра, но она тут же просит сына принести нож, что тот и делает, притащив не столовый нож, а кухонный, маленький, из тех, которыми так удобно чистить картошку.

– У нас по-простому, – сквозь улыбку Ираиды Васильевны пробивается то ли обида, то ли недовольство. Сонгала кладет ножик справа, а вилку слева – она умеет пользоваться приборами, –и ошарашено смотрит на клеенчатую скатерть-самобранку. В большой тарелке исходит ароматным паром картошка, запеченная с овощами, вокруг стоят банки с соленьями – мелкие розовые помидорчики в зеленоватом рассоле с укропом и дольками чеснока, малосольные огурцы кажутся прозрачными, почти светятся, подальше запеченные баклажаны, какие-то нарезки немыслимые, буженина, сырокопченая колбаса – страшный дефицит, видно, исполкомовские пайки и вправду существуют, а она не верила. Даже рыба красная – горбуша, кажется – маме однажды соседка предложила купить, им на предприятии по талонам давали. Они купили, оказалось, страшно соленая, мама ее в молоке вымачивала, и все равно… Эх, маму бы сюда, пусть бы покушала. Она сейчас в санатории, хоть это утешает. Каким-то образом ей досталась путевка, выделенная одна на весь коллектив. Зимой она сильно болела, может, поэтому. Точно Сонгала не знает, но думает, что сотрудницы устроили так, что мама считала лотерею честной, она ведь на ней не присутствовала. И хотя никто бы не отказался от бесплатного санатория, споров не было, – так сказали маме. Сонгала поймала себя на том, что раскладывает яства на тарелке так, чтобы было поровну на каждой половине, и думает при этом: это тебе, мама, это мне. Это тебе, это мне.

– Ну, давайте выпьем за именинницу, – предлагает Петр Андреевич. Отец Володи говорит короткий тост, стоя с бокалом в руке. Они чокаются и выпивают. Сонгала не может понять, что это за напиток.

– Это наше вино, домашнее. Может, тебе коньяку, Галя? – интересуется глава семьи. Она отказывается. Надо бы наврать, что этот яблочный сидр, как уточняет Володя, очень вкусный, но, пока собиралась с духом, началось вручение подарков Отец вешает на шею матери кулон на золотой цепочке. Володя вручает подарок от «нас с Галей» – большую вазу из хрусталя, в которую принялись устраивать самый большой букет, полученный, как оказалось, от сотрудников Ираиды Васильевны.

Ираида Васильевна, растроганная, чмокает Сонгалу в щеку, и кажется, инцидент с ножиком ей простила, хотя позже нет-нет да и поглядывает, как девчонка ловко с ним управляется. Они едят одними вилками, столовых ножей у них нет. А ведь могли бы иметь, что тут особенного? Не надо брать кусок курицы руками, как сейчас делают мужчины. Володя похож на своего отца, только он красивее – Петр Андреевич, наверное, в молодости был таким же, а сейчас у него нижние веки слегка обвисшие, складки глубокие от носа до подбородка, но в целом вид мужественный. Глаза у него, правда, серые, а Володе достались карие, как у матери.

Та глядела пристально:

– Кушай, Галя, не стесняйся. У нас все свое, с огорода. А ты где живешь? У вас тоже свой дом?

– Нет, у нас квартира.

– Двухкомнатная? – не отставала Ираида Васильевна.

– Мать, что ты пристала? – вмешался Володя. – Галчон, попробуй колбаски, она, правда, не с огорода, но тоже ничего.

Что-то прогудел его отец, вроде бы добрый. Этот гул и мимолетно-внимательные глаза, такие дружелюбные, сняли наступившую было напряженность. Но Сонгала чувствовала, что ее зондируют. Видимо, Володя о ней ничего не рассказывал, вот они и пытаются выяснить, кто такая. Узнав фамилию и адрес, выяснить остальное для них не составит труда. А то, что они узнают, не поднимет ее в их в ее глазах: мама работает в городской библиотеке, дочка заканчивает школу. И все. Беднее церковных мышей, но зато есть интеллектуальный багаж. Правда, от него сейчас толку никакого, умных много, богатых мало. Связей тоже нет, и вообще, что из нее получится через несколько лет? В лучшем случае преподаватель или журналист, хотя в журналистику ей не хочется. В городе выходит районная газета, но читать этот листок невозможно. Сплошные репортажи с колхозных полей и из цехов заводов. Стихи, которые она в прошлом году туда отнесла, отклонили, сказав, что не их формат. Посоветовали написать очерк, но она так расстроилась, что совету не вняла.

– Ты чего такая хмурая? – спросил Володя, когда они вдвоем вышли в сад.

– Ничего.

Сонгала не стала говорить, что от деликатесов ее немного мутило. Она села на скамейку у веранды, рядом пристроился безымянный пес, положил голову ей на ступню, стучал хвостом по земле, покрытой юной травой, преданно смотрел, поднимая голову. Вдруг сорвался с места и с визгом рванул к калитке. Там показалось круглое, как луна, лицо Володиного соседа Сашки.

– Привет, советская молодежь, – сказал Сашка.

– Заходи, – пригласил Володя.

– Нет, в другой раз. Володька, ты обещал посмотреть мой телефон, я тебя ждал.

– Галчон, обожди немного, я скоро. У Сашки телефон сломался. Я быстро.

Володя ушел к соседям, собака спряталась от пригревающего солнца в конуру, и Сонгала осталась одна со своим комплексом социальной неполноценности и тошнотворной сытостью. Причины для комплекса имелись. Дом этот находился в той части города, которую жители пятиэтажек называли «частный сектор». Он настолько отличался от собственно города, что существовал как бы сам по себе, и от массива города отделялся заводиком, потом пустырем, через который по асфальтированной дороге мчались машины. Частный сектор был разбит на квадраты, к каждому дому можно было подъехать на машине. У Володиных родителей было две машины – одна стала уже коллекционной редкостью – старая Победа, а новая была Жигули ярко-зеленого цвета. Обе машины стояли в гараже, довольно вместительном, с асфальтированным полом. Рядом с гаражом был сарай. В огороде дышали унавоженные вскопанные грядки, гордо высился большой парник, и все это окружал сад – вишневые деревья, старые раскидистые яблони.