Л. Шпыркова – Гранатовый человек (страница 5)

Внизу раздались звуки – мягко хлопнула обитая коричневым дерматином дверь, раздалось покашливание, шорох одежды, стук. Володя кубарем скатился вниз по лестнице, Сонгала села, пригладила волосы, прижала руки к горящим щекам. Она старалась успокоить биение сердца и привести в порядок мысли. Никогда больше она не должна допускать столь тесных объятий. Ребятам только и надо этого, а потом они бросают доступных девчонок, или всю оставшуюся жизнь сами же и упрекают, что до свадьбы отдалась. Но она замуж за Володю не собирается, главная цель – институт, во что бы то ни стало нужно поступить.

– Гала, иди сюда, – позвал Володя снизу. Она спустилась и была представлена Володиному отцу. Это был крупный мужчина с ежиком русых волос и пристальным взглядом. Отец сказал что-то – она не поняла, что именно, но тон был такой, что она прочитала приблизительно следующее: ага, вот мы тебя и поймали, невидимая гостья. А то бегаешь мышкой, заставляешь нас беспокоиться за сына.

Как они догадались? А-аа, наверное, по супу. Один столько не съест.

Когда растаял снег, прогулки на лыжах прекратились, их встречи стали реже. Иногда Володя приходил к ней домой вечером, звал гулять, и они до глубокой ночи бродили по окрестностям, где Сонгала давно знала все тропинки. Он расспрашивал ее о школе, и она начинала понемногу рассказывать про одноклассников. У них в классе было несколько местных знаменитостей.

– Как так? – удивился Володя. – Давай подробнее.

– Ну, во-первых, у нас учится дочка главного сектанта. Во-вторых, есть поэтесса, и я тоже хочу писать стихи, но боюсь, а она не боится.

– Ты мне про сектантку расскажи, – требовал Володя.

Но как можно было рассказать одно, умолчав о другом? Рассказ о Людмиле вытянул бы другие важные вещи. Сонгала замыкалась, ограничиваясь общими словами.

Люда была очень веселой девочкой, кудрявой и бойкой, училась средне, и не запомнилась бы, если бы не это примечательное качество ее биографии да еще то, что у нее отец, как говорили, был самым богатым в городе человеком, мог выкупить дворец культуры с библиотекой и кружками, даже стадион по соседству – со всеми спортивными секциями и тренерами. Люда отказалась вступать в комсомол, ей не разрешил отец. Сонгалу приняли, несмотря на некоторые сомнения старшей пионервожатой – это была молодая женщина с измученным лицом, она половину дня сидела в большой комнате на первом этаже, где на стенах висели фотографии пионеров-героев, стояло в углу старое знамя, и на длинных столах лежали толстые фолианты, содержанием которых никто из школьников не смел интересоваться. Сомнения Виктории – так звали старшую пионервожатую – имели под собой основу, никому до поры неясную, но опытный воспитатель, с головой погруженная в работу с пионерами и получающая за это деньги, не могла ошибиться. Но и Сонгала углядела некие отношения Виктории с директором школы с одной стороны, и инструктором ЦК ВЛКСМ, курирующим пионерские организации района – с другой, и нарисовала странную геометрическую фигуру – это был квадрат без одной стороны: там, где полагалось быть мужу, зиял вход. Таким образом перевернутый для прочности неквадрат походил на ворота, и в них стоял маленький человечек – сынок Виктории. Что-что, а отношения Сонгала понимала не хуже Виктории, и та это чувствовала. Тем не менее, в положенное возрастное время красный галстук сменил комсомольский значок, скоро утерянный, и книжечка для уплаты членских взносов – две копейки в месяц. Все это было необходимо для поступления в Вуз.

Однажды они с Володей углядели, как баптисты выходят из самого большого дома в деревне за озером. Она спросила его, он что, специально привел ее сюда в это время?

– Конечно, – ответил Володя. – Я про них узнал все, что мог. Это было не сложно.

Ей стало смешно. Одна из ее соседок-пенсионерок была баптисткой, и весь двор знал об этом и о том, что ей дали денег на новое пальто, и что она должна вербовать других, и что, помимо молитв, они читают антисоветские книжечки. Сонгала сообщила об этом Володе. Он нахмурился.

– А что их руководитель самый богатый человек в городе, знаешь? – не отставала Сонгала. Тут он, посмеявшись над ее наивностью, назвал фамилии, ничего, правда, ее младенческому уму не сказавшие, потому что она была мелкой водорослью, не знавшей не то что богатеев вроде начальника базы или руководителя торговой сети, но даже председателя исполкома – крупных рыб, плававших в этих водах. Зато она знала репертуар местного театра и имена актеров, и не выпускала из виду самой известной актрисы, к тому времени уже снявшейся в кино и укатившей на жительство в Москву – отсюда до столицы рукой подать, да поди, попробуй укуси этот локоток, если связей нет. Ты что, в Москву рвешься? – засмеялся Володя. Да, отвечала она, там театры, музеи, институты, там магазины, и не надо что-то доставать, вечно нося в кармане авоську, как делает мама. Знаешь, я даже стихотворение написала.

– Прочитай.

Сонгала прочитала ему свои стихи.

Дожди в Танзании предельно редки,

и градус делает пике,

как предложение на русском языке

в авоське-сетке,

как встречный друг,

как средь зимы – тепло и зелень вдруг.

– Знаешь, в этом что-то есть, – сказал Володя, почесав над ухом, где у него белел маленький шрам, впервые ею замеченный. – Только как-то коряво. Тебе надо в кружок ходить, теорию стихосложения изучать.

– Какой кружок?

– Да где такие как ты собираются и обсуждают свои творения.

– У нас в городе это есть? – не поверила она.

– Да, при доме культуры. Хотя, кажется, его прикрыли. Я узнаю и тебе скажу. А насчет Москвы ты бы поинтересовалась у своей мамы, почему она сменила столицу на Подмосковье.

Это было ошеломившей Сонгалу новостью, ведь мама не рассказывала ничего. Только потом, через несколько дней, она задумалась: откуда Володе это известно, и стала прислушиваться к тому, что он говорил. При следующей встрече, вернувшись к ее стихотворению, почему-то его заинтересовавшему, он сказал, что оно, по сути, антисоветское.

– Почему? – спросила Сонгала.

– А потому. Ты затронула тему дефицита.

– Разве? А мне показалось, это не предложение в том смысле, в котором ты понял.

– А в каком?

– В филологическом.

– Сама подумай: какой смысл в предложении на русском языке в сетке для продуктов? Только один.

– Может ты и прав, но когда я сочиняла, то не думала об этом.

– А думать тебе стоило. Скажи спасибо, сейчас не те времена, что раньше. А кружок закрыли, кстати.

– Он кому-то помешал?

– Там руководитель был замечен в неподобающих связях. Сейчас партия всерьез озабочена тем, что многие хотят эмигрировать, в стране начинается брожение умов. Все рвутся за границу, к сытой жизни, работают там на разных антисоветских радиостанциях и хают страну, которая их вскормила и воспитала. Ты вот могла бы уехать?

– Не знаю, но иногда кажется, да.

– Интересно. И зачем, и что бы ты там делала, тоже пошла бы на вражий голос работать? Какую-нибудь радиостанцию типа Свобода, есть такая.

– А там что, другой работы нет?

– Может, и есть, но эмигрировать не так просто, как тебе кажется, хотя и можно. У нас в городе есть несколько таких, кто подали заявления на эмиграцию.

Сонгала подумала, что мозги Володьке промыли основательно. Уж очень не вязалось с его возрастом и уровнем развития то, что он говорил. А говорил он явно с чужого голоса.

– Ты случайно в партии не состоишь?

– Я нет, а родители да. И я много чего знаю, поверь.

Ей припомнилось многое из того, что она до этого момента пропускала мимо сознания. Он говорил об известных людях такое, что было известно, как она догадывалась теперь, только ограниченному числу лиц. Поразительным открытием оказалось еще и то, что раньше она чувствовала причастность к тайному сообществу некоторых знакомых ей людей – например, завуча школы, преподававшей у них физику – женщина любила поговорить о положении в стране, при этом, ничего особенного не сообщая, она передавала некий дух этой самой причастности. Сонгала его улавливала, не анализируя. Членство в КПСС не гарантировало вхождение в круг посвященных, высокое положение тоже. Но тут она себя опять остановила: зачем ей знать то, от чего с души воротит, что заставляет ощущать свою полную беспомощность перед отлаженно работающим механизмом? Сонгала ненавидела все железное, а этот аппарат, как ей почему-то казалось, тоже был из металла. Ей представилось: среди музеев, театров и прочих прелестей столицы, где-то в центре, в тайном помещении без окон, куда сходятся все провода, сидит некое чудовище, собирающее маленькие и большие тайны людские в свою железную голову. И тысячи донесений приходят каждый день по проводам, чтобы отпечататься в нержавеющей голове монстра. Это было что-то системное, и в том же время живое, оно знало все наперед, и от него стоило спрятаться. А значит, надо было притворяться, и ни за что не показывать, что ты думаешь и чувствуешь. И как ее угораздило познакомиться с сыном исполкомовки? Хотя именно он раскрыл ей глаза на то, что носилось вокруг – то, что она не допускала в свой мир, от чего старательно отгораживалась. Он знает про всех всю подноготную. Может быть, ему даже известно, кто ее отец? Тогда, наверное, стоит познакомиться с его семьей? Интересно поглядеть на его мать. Она занимает в исполкоме должность заместителя главного архитектора. Отец тоже где-то начальником работает. Они в курсе многих дел, и что-нибудь могут рассказать. Но как заставить Володю познакомить ее с родителями, вернее, с матерью, отца она уже видела? Явиться к нему в выходной – на это не хватит наглости, да и обидеть могут. Мало ли девушек у ребят, нет, мать сама должна захотеть встретиться с ней. Стоило ей призадуматься о том, как бы это сделать, как приглашение было получено. В один весенний день Володя пришел к ней домой и сказал: