Л. Шэн – Жестокий бог (страница 63)
Все картины Фэрхерста были проданы тайному покупателю.
Почти каждая из них, кроме моей.
Я побежала обратно в дом, вверх по лестнице, в главный коридор на втором этаже. Остановилась у своей самой любимой картины Гарри, той, что висела перед комнатой Вона.
Фэрхерст сказал мне, что назвал эту картину так, потому что она являлась точной копией Посмертной маски Тутанхамона. Но глаза на ней производили такое впечатление, будто тебя ударили током. Они выглядели такими совершенно человеческими и восхитительными, испуганными, потрясенными и паникующими одновременно, цвета льда и небесной голубизны, как в самый яркий летний день.
Что-то опасное начало бурлить в моей крови. Я ошеломленно уставилась на картину и не успела опомниться, как все мое тело затряслось от гнева, а к горлу подступила тошнота. Я почувствовала, как у меня начинается крапивница. Я посмотрела вниз: моя кожа покрылась красными пятнами, волоски на моих руках встали дыбом.
Мой муж улетел в Англию.
Журнал валялся в мусорном ведре.
Мой сын отличался от других мальчиков – всегда отличался, но особенно он изменился после нашей поездки в Парижскую галерею.
Вон, Вон, Вон.
Мой драгоценный сын, которому приходилось видеть эту картину месяцами, изо дня в день. Придется посмотреть правде в глаза, набраться храбрости, преодолеть это. Мой мальчик, с холодной внешностью и с огнем в сердце. Совсем как его отец. Я так долго ждала, когда он влюбится и превратится в мужчину, которого я видела за его гневом и болью.
Даже подумать не могла, что мой сын-хищник станет чьей-то добычей.
Я набросилась на картину, разрывая толстый холст голыми руками, чувствуя, как ломаются ногти, как течет кровь. Краем глаза я заметила, как несколько ногтей отломились от пальцев, но меня это не остановило. Как кошка, лишившаяся когтей, я упорно рвала ткань. Я поняла, что кричу, только когда мое горло начало гореть. Когда картина оказалась на полу в лохмотьях, я начала пинать ее ногами.
Когда уже не осталось никакой возможности различить, что было на картине, когда глаза полностью исчезли, я сползла на пол, тяжело дыша, и зарыдала. Не в силах опомниться, я дрожащими пальцами вытащила телефон из кармана платья и заказала билет в Хитроу, рейс с пересадкой, вылетающий менее чем через час.
Мой сын не был бессердечным принцем, спокойным, красивым и безжизненным.
Он был непонятым, необузданным и живым.
И у него была мать, причем очень злая.
И Гарри Фэрхерсту не следовало переходить ей дорогу.
Глава 25
– Готов поспорить, это место холоднее, чем сердце Вона, – пожаловался Найт, притворяясь, что потирает руки, хотя на нем было теплое модное пальто, вероятно, стоившее намного больше, чем картина Фэрхерста.
Хантер, родом из Бостона, был одет в легкую куртку-бомбер и снисходительно ухмылялся, когда катил единственный чемодан, что они привезли с собой.
– Ты привез то, о чем мы с тобой договаривались? – прошипел я, щелкая ключами от арендованной машины, на которой забрал их из Хитроу.
Папа спросил, хочу ли я, чтобы он взял все на себя, – отец жил в том же коттедже, который они с мамой сняли после моего переезда сюда, – но я ответил ему, что не хочу, чтобы он вмешивался. В отличие от Найта и Хантера, он задавал вопросы. Мои друзья – это совсем другая история. Найт уничтожил произведения искусства стоимостью в миллионы долларов, сжег их дотла и даже не удосужился спросить почему. Вот именно по этой причине они идеально подходили для этого дела.
Автоматические двери аэропорта открылись, и мы направились к «Воксхолл Астре», что нас ждала. Мои друзья посмотрели на серебристую машину со смесью отвращения и ужаса.
– Черт, приятель, ты действительно не хочешь здесь ни с кем заниматься сексом. – Хантер покачал головой. – Ты имеешь что-то против британских девушек или?..
– Это прокат, – рявкнул я, хватая его чемодан и швыряя его в открытый багажник машины. – И погоня за телками – это не олимпийский вид спорта для меня, как для тебя. А теперь я спрошу еще раз – ты принес его?
Он точно знал, что я имею в виду. Это было совсем на меня непохоже, чтобы покупать нечто подобное здесь, в Великобритании. Меня могли вычислить, а это уже было очень рискованно: я не мог пойти на это. Хантер, с другой стороны, без проблем купил его у одного мутного канадского типа, который проехал весь путь до Бостона, чтобы вручить ему эту вещь лично. Невозможно отследить.
– Конечно, мы принесли его, засранец. – Найт рассмеялся, постучал по крыше машины и уселся на пассажирское сиденье. – Иначе зачем бы мы взяли с собой полупустой чемодан? Чтобы делать покупки в чертовом Примарке?[62]
Я скользнул на водительское сиденье и пристегнулся. Хантер сел назад.
– Скажи мне, что ты ничего не покупаешь в Примарке, – немного помолчав, сказал Найт абсолютно серьезно.
Я пожал плечами.
– У них хорошие носки и джинсы.
– Господи, – простонал Найт и надавил ладонями на глаза, а Хантер рассмеялся и сказал:
– Твою ж мать, ты так изменился.
Мы провели остаток пути, наверстывая упущенное. Найт казался по-настоящему счастливым, что меня совершенно не удивило, потому что он наконец-то получил то, чего всегда хотел, – Луну Рексрот. Хантер жил в Бостоне, учился в колледже и вел себя очень загадочно. Я знал, что у него было свое дело, он работал в семейном бизнесе сразу после окончания школы, и что его будущее было написано кровью в день его рождения, но Хантер никогда не говорил об этом. И, естественно, я был не из тех, кто лезет, куда его не просят.
Когда мы добрались до их квартиры в Рединге, забронированной на Airbnb[63], все было готово. Камеры видеонаблюдения уже работали, мигая красными точками и все записывая. Я незаметно пробрался в гараж, достал из их чемодана то, что мне было нужно, и поехал обратно в Карлайл.
Я не мог не заглянуть в комнату Леноры. Я добрался до двери, прижался к ней лбом и глубоко вздохнул.
Просто я не видел никакого смысла встречаться с ней снова.
Это только усложнило бы дело.
Я знал, что она находилась по другую сторону двери.
Одна. Нежная. Красивая. Моя, но только на данный момент.
Я повернулся и пошел прочь, впервые почувствовав, как сердце в груди разрывается на части.
Гарри Фэрхерст не вчера родился.
Вскоре после того, как я сломал ему руку, он заказал билет в Бруней, в Юго-Восточную Азию, известную своими прекрасными пляжами, экзотическими тропическими лесами и возможностью скрыться там без следа – идеальное убежище для растлителя малолетних. К счастью, я просчитал его действия, какими бы быстрыми, стремительными и продуманными они ни были. Прямо сейчас он все еще находился в своем доме в Сент-Олбансе, собирал вещи и готовился к отъезду в аэропорт.
Первое, что я сделал сегодня, это подсунул письмо под дверь Лен. Я не был настолько глуп, чтобы обсуждать мои планы в упомянутом письме, – я доверял ей, но откуда мне было знать, что его не перехватит кто-нибудь другой? Затем я отправился в свой подвал и притворился, что работаю, как будто ничего не случилось.
Когда часы пробили три, я отправился в квартиру Хантера и Найта, пройдя мимо камер видеонаблюдения и убедившись, что мое лицо будет видно на записи.
Я припарковался на окраине района, где дома стояли в окружении лесов, достал то, что Хантер для меня купил, и прошел остаток пути до дома Гарри пешком. Вместо того чтобы открыть дверь ключом, который я раздобыл, я ударил локтем в одно из окон, чтобы это выглядело как кража со взломом. Я перешагнул через осколки стекла, в точной копии Посмертной маски Тутанхамона на лице и плечах – в маске, которую мои друзья привезли из США, – в перчатках и с оружием в руках.
Гарри стоял в коридоре, окруженный тремя чемоданами.
– Господи! – взвизгнул он, изо всех сил вжимаясь в стену.
Он казался такой легкой добычей. Если бы я не был таким юным, таким впечатлительным и таким идиотом, то, возможно, все это удалось бы предотвратить еще в моем детстве.
Может, у меня бы сейчас была возможность быть с Ленорой, как мне этого хотелось.
Может, мне бы светило не такое уж мрачное будущее.
– Вон? – пробормотал он. – Это ты? Как ты заполучил в свои руки эту маску? Это… О боже. О боже.
– Бог тебя не спасет. – Я щелкнул языком, прекрасно осознавая, как жутко я выглядел в маске.
Это походило на финальную сцену, о которых часто пишут в книгах. Если уж на то пошло, великий Гарри Фэрхерст, создатель самых выразительных человеческих глаз в истории искусства, скоро попрощается со своей известностью и гениальностью.
– Что у тебя в руке? – выдохнул он, заметно поморщившись. – Господи, я не хочу умирать. Вон, это ошибка молодости. Я совершил несколько ужасных поступков, но я… я… остановился. Ты же знаешь, что я это сделал. Ты видел меня с Домиником Мейплом. Я не делал ничего дурного целых пять лет.
Я поднял хопеш – египетский серповидный меч – и осмотрел его со всех сторон. Я сам выковывал его в своем подвале после работы. Мне потребовались недели, чтобы сделать все правильно. Он был маленьким и острым. Я посмотрел вниз, изучая его через прорези маски и чувствуя, как от жара и пота горит лицо.