Л. Шэн – Жестокий бог (страница 62)

Я был благодарен ему за то, что он не произнес вслух то, что Гарри сделал со мной. Это каким-то образом делало ситуацию не такой невыносимой. Я фыркнул, игнорируя это заявление.

Хотелось забыть, что Гарри Фэрхерст когда-либо существовал, но я знал, что это невозможно. Поэтому я решил стереть его из памяти остального мира.

Ars Longa, Vita brevis.

Но не в том случае, если все твои картины порваны, сожжены и плавают в Атлантическом океане. Тогда ты просто еще один смертный.

Папа встал и подошел ко мне сзади. Он положил руки мне на плечи. Я уронил голову на грудь. Он не пилил меня за то, что я преследовал Гарри целую вечность.

…или потратил отвратительную сумму на произведения искусства, которые потом сжег.

– Позволь мне сделать это, – прошептал он.

– Хм? – Я развернулся, мои брови поползли вниз.

– Я знаю, что ты задумал, и прошу тебя позволить мне это сделать. Не для тебя, для меня. Когда мы говорили о твоей проблеме раньше, я сказал тебе, что не стану совать нос в чужие дела, но если бы я узнал, кто в этом замешан, я бы сам с ним разобрался. И ты согласился. Мы пожали друг другу руки. Для тебя многое поставлено на карту, сынок. Позволь мне взять на себя твою ношу. Пусть это будет на моей совести, а не на твоей. В конце концов, это я облажался. Я позволил этому случиться. Я был тем, кто не понял этого в той проклятой парижской галерее, идиотом, который отправил тебя в Подготовительную школу Карлайл, когда ты был всего лишь маленьким мальчиком. Мой провал. Моя ошибка. Моя расплата.

Я оценил, как даже сейчас он не втянул маму в эту мерзкую катастрофу вселенского масштаба, связанную с Гарри Фэрхерстом. Папа взял на себя всю ответственность как глава семьи. Некоторые люди думали, что цветы и сердце – это романтично. По мне, быть крутым парнем, который взял на себя вину за всю свою семью и взвалил себе на плечи все их грехи, было намного лучше. Не то чтобы действительно вина за это лежала на моих родителях. Они подталкивали меня к разговору, просили, умоляли и задавали вопросы. Они обеспечили мне великолепное детство, и я сейчас совсем не о материальной стороне.

– Спасибо, – коротко сказал я. – Но нет.

– Ты не знаешь, что убийство человека делает с душой.

– А ты знаешь?

Он снова сжал мое плечо, воздерживаясь от ответа. Интересно.

– У тебя есть девушка. – Папа сменил тему. – Разве она не его племянница? Это все усложнит.

– Мы не останемся вместе. – Я проглотил ком в горле. Это было бы ужасно неловко теперь, когда она знала о моих планах в отношении ее дяди.

Я выдал ей все свои секреты.

Я доверял ей тогда и доверяю ей сейчас.

Она никогда и никому не рассказывала о моем секрете. И, как оказалось, даже не знала, что видела тогда. Когда я рассказал ей о жестоком обращении Гарри со мной, она призналась, что увиденное ею было совершенно другим.

«Я не видела голову Гарри под тобой. Я просто подумала, что это была девушка. Я ничего не знала об оральном сексе. Думала, ты просто молод, зол и делаешь то, чего не должен делать. Мне было жаль тебя. В тринадцать лет тебе не нужны секс, выпивка и минет, чтобы чувствовать. В тринадцать ты только учишься чувствовать. Это как учебная езда, понимаешь?»

Я ничего не знал. Гарри не дал мне шанса узнать, каково это – чувствовать.

– Кроме того… – я обошел папу, меняя тему разговора. – …откуда ты знаешь о ней?

– Найт отправил семейный бюллетень[61], – как ни в чем не бывало ответил он.

– Ублюдок, – одними губами произнес я.

– Следи за своим языком.

– Я говорю, как есть. Как ты думаешь, чем он занимается с Луной? Играет в покер? – Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок. Впервые за целую вечность я чувствовал себя настоящим подростком. Мой отец занимался моими делами, предлагая вытащить меня из дерьма, в которое я вляпался. У меня были проблемы с девушкой. Я шутил о сексе в аккаунте моего лучшего друга.

Папа стоял посреди комнаты, выглядя немного потерянным – на самом деле, впервые в жизни.

– Это необязательно должно так закончиться, Вон. Тебе не нужно ее терять. Тебе не нужно ничего терять.

– Это уже решенное дело, папа. Брось это.

– Сын…

Я повернулся, чтобы посмотреть на него.

– Что бы ты ни делал, не говори маме. Это уничтожит ее.

Он выдержал мой пристальный взгляд и серьезно кивнул. Он все понял. Понял, почему мне нужно сделать это самому.

– Не буду, – пообещал он. – Я этого не сделал, когда увидел статью. Это остается между тобой и мной. То, что произошло, не должно диктовать тебе, как жить дальше, слышишь меня? Когда-то давным-давно я тоже хранил темную тайну. – Он наклонился, убрал мои чернильно-черные волосы со лба и нахмурился. Зеркальное отражение отца и сына с разницей почти в три десятилетия.

– Чем это закончилось? – я моргнул.

Он поцеловал меня в лоб, как будто я был малышом, и улыбнулся.

– Убийством.

Глава 24

Меня воспитывали так, чтобы я во всем находила красоту.

Мы выросли в Вирджинии, и у нас не было никаких денег. Мы использовали ведра, как небольшие бассейны в жаркое, влажное лето и мешки для мусора, чтобы собирать апельсины и персики весной. Старая скатерть превращалась в красивое платье, как только переставала служить по своему назначению. Две пустые консервные банки становились рациями на близком расстоянии. Вечер без электричества быстро превращался в ночь, полную страшных историй и игр в стиле «правда или вызов».

Годы спустя, после того, как я вышла замуж за своего мужа-миллиардера, я наткнулась на статью в «Нью-Йоркере», в которой рассказывалось, ведут ли бедные более осмысленную жизнь.

Я не могла полностью согласиться с этим, потому что теперь я чувствовала себя счастливее – счастливее с любовью всей моей жизни, с моим прекрасным сыном, в окружении друзей, с которыми я принимала бы гостей и проводила время. Но, опять же, я не была по-настоящему богата, не так ли?

Даже с миллионами на счету я всегда бы оставалась Эмилией ЛеБлан, которая носила подделки и дрожала от предвкушения, открывая новые тюбики с краской. Было что-то нереальное в недоступной, недостижимой покупке новых принадлежностей для рисования, с которыми я выросла, что теперь каждый раз распаковка нового оборудования приводила меня в настоящий экстаз. Я никогда не теряла радости, которую находила в мелочах.

Вот почему я влюбилась в картины Гарри Фэрхерста в тот момент, когда увидела самое первое его творение. Он изобразил одинокую фигуру, бредущую по переулку, здания вокруг нее расплывались, готовые проглотить человека, который осмелился пройти по этому пути. Независимо от его точной техники и поразительного исполнения, это просто казалось грустной картиной грустного человека.

Когда я встретилась с ним и узнала, что он гей и что над ним издевались за это в школе, то сразу прониклась к нему симпатией. Но что-то всегда таилось на заднем плане, что-то темное и волнующее, чего я не могла точно определить.

Он пару раз спрашивал меня, когда мы встречались во время отпуска в одном городе или на одном острове, не нужно ли мне немного отдохнуть от Вона, не хотела бы я, чтобы он посидел с моим ребенком. Мой ответ всегда звучал категорично – «нет». Но когда я спросила Вона об этом, он стоял на своем: все в порядке, Гарри ему нравится и в той галерее тогда ничего не произошло.

Я поверила ему. В конце концов, мой ребенок всегда был очень откровенен, когда что-то не ладилось.

Теперь, когда я бесцельно бродила по своему огромному пустому дому, а мой муж отправился далеко, в Англию, в деловую поездку, я решила немного заняться уборкой. Я отправила наших сотрудников пораньше, удивив их билетами в Гамильтон в Сан-Диего, и начала мыть полы на кухне. Это оказывало на меня странное действие, похожее на эффект от терапии, – вероятно, потому, что я привыкла помогать своей матери убирать большую кухню Спенсеров в детстве, когда она работала у них.

После этого я вынесла мусорные баки. Но прежде я открыла их, чтобы убедиться, что никто ничего не положил не на то место. Калифорния славилась замечательными возможностями для переработки отходов, но, похоже, наш район был практически одержим этим. Я была солидарна с нашими соседями. Я всегда беспокоилась за тот мир, что мы оставим нашим внукам.

Когда я заглянула внутрь, все выглядело, как обычно. В коричневом мусорном ведре, предназначенном для переработки, лежал журнал по искусству, который я так и не успела дочитать. Меня это озадачило. Я не могла припомнить, как выбросила его.

Что-то подтолкнуло меня сунуть руку в мусорное ведро и вытащить журнал. Сбитая с толку, я начала листать его. Я так сильно нахмурилась, отчего все мое лицо заболело. Это совсем не походило на Ронду и Луми, наших домработниц, они бы ни за что не выбросили такую вещь, не спросив сначала у меня. Я не злилась. Мне просто стало любопытно.

Я остановилась, когда дошла до последней страницы, до раздела о новых сделках в сфере искусства, совершаемых по всему миру. Страница выглядела более помятой, чем остальные. Глазами я пробежала текст, а после мое сердце остановилось в груди.

Журнал выпал у меня из рук, и я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

Несмотря на все моменты, что я пропустила за свою жизнь, а их было немного: случайный день рождения друга, свадьба и пара благотворительных мероприятий, на которых не могла присутствовать, я никогда не пропускала что-то настолько важное.