Квинтус Номен – Золотко партии (страница 52)
— И что дальше?
— Но она не уступает алмазу по теплопроводности и изоляционным характеристикам, а ведь у алмаза теплопроводность впятеро выше, чем у серебра, и он — просто идеальный изолятор. Так что в качестве подложки для производства микросхем лучше ничего не найти, и вот это как раз образец такой подложки: фрязинцы говорят, что они скорость работы вычислительных систем поднять не могут из-за перегрева, а с такой подложкой они обещают скорость вычислений поднять чуть ли не впятеро.
— Что-то образец твой толстоват, — с легким сомнением в голосе сообщил Семичастному Брежнев.
— А у них на установке просто не было, чем толщину измерять, они ее вроде как для гарантии получения результата неделю непрерывно гоняли, вот и получилась такая толстая пластина. И коричневая она из-за этого же получилась… Кстати, довольно недорогая, в пересчете на карат этот алмаз рублей в пятьдесят всего обойдется. А если считать, то одного карата хватит на тысячу микросхем…
— Я понял, понял. Предлагаешь ученых из НИРФИ орденами наградить или еще какие-то мысли по поводу их награждения родил? Думаю, что насчет секретности ты и сам разберешься… И да, а причем тут Гадина-то?
— Гадина тут при всём. Она заказала на заводе Фрунзе установку, причем не сказала, зачем она вообще нужна, только какие-то параметры нужные ей сообщила, а когда ее сделали, она перетащила ее в НИРФИ и там рассказала, как ее использовать. Я с тамошними парнями поговорил… в общем, они ее сначала просто на смех подняли, но раз установка уже имелась, а она за исследования деньги приличные и институту, и ученым платила… Она ведь про режимы работы и пропорции сырья им как-то очень расплывчато говорила, так что в НИРФИ по-настоящему серьезные исследования проводили. Но результат — налицо, я распорядился уже на заводе Фрунзе еще шесть таких же установок изготовить. То есть они больше просто не в состоянии сделать быстро, у них просто места в цехах нет, так что сейчас мои уже товарищи думают, где еще их можно изготовить. Потому что одна такая установка — это подложки для пяти тысяч новеньких микропроцессоров или четырех тысяч схем памяти для вычислительных машин. А в новую машину теперь ставят по двести пятьдесят таких микросхем, так что этих алмазов нам еще делать и делать.
— Интересно девки пляшут…
— Одна, вполне конкретная девка. И откуда она информацию получила, я не знаю: у нас нет сведений о том, что хоть кто-то в США или в Германии или Англии такими исследованиями занимается.
— Думаешь, получила, а не сама придумала?
— Лёня, у нее образование — музыкальная школа.
— Но всякие электронные приборы она вроде очень неплохо сочиняет.
— Ну да… но по отзывам инженеров схемы она придумывает в общем-то известные, просто как-то оптимальные параметры подбирает. Но это, думаю, потому, что у нее мозги под такие выборы заточены от природы: в музыке-то всего семь нот, а вот как их расположить оптимально… А тут Грехова, директор НИРФИ, говорит, что это изобретение даже не на докторскую диссертацию потянет, а на звание академика.
— Володя, а ты у самой Гадины не спрашивал, откуда ей про такие алмазы известно?
Семичастный посмотрел на Леонида Ильича своим специфическим «изучающим» взглядом:
— Тебе ее ответ процитировать?
— Желательно, мне что-то посмеяться захотелось, а поводов пока не нашел.
— То есть ты и сам знаешь, как она на такие вопросы отвечает. Так что только мой вопрос остался без ответа: что мы будем с Гадиной делать? Нет, еще один вопрос остался: зачем ей это вообще нужно? Она же все, что изобретает, изобретает чтобы музыку свою улучшить или фильмы — а причем тут алмазы, я пока понять не могу. Ну да ничего, дождемся, когда она их как-то для своих нужд применит и тогда узнаем…
Как пела Кэрол Ченнинг, «Diamonds Are a Girl’s Best Friend» — в смысле, бриллианты — лучшие друзья девушек. Ну, какие девушки, такие и друзья, а для меня лучшими были необработанные алмазы. Причем желательно синтетические и в виде тонких пластин, удобные для использования в виде подложек для микросхем. А раз уж делать такие подложки нетрудно… Трудно было придумать, как их делать, но мне-то придумывать не пришлось: все уже было придумано до нас… то есть после нас… то есть… ну, в общем, тут главное — вовремя технологию украсть. А технология-то примитивная: смесь метана с атомарным водородом при температуре около трехсот градусов обдувает охлаждаемую жидким азотом металлическую пластинку. А обычный водород на атомы разваливается в тлеющем разряде — и все дела. И нужно было лишь подобрать пропорции метана и водорода, температуры правильно выставить, скорость струи, омывающей пластику, подобрать. Еще с полсотни параметров правильно выбрать — но когда основная идея понятна, это сделать нетрудно, просто долго: в Горьком ученые с этим почти год возились. Но возились-то профессионалы, и они все сделали правильно.
Вообще когда делом занимаются профессионалы, в результате заинтересованные, результат получается хорошим — а если этим профессионалам помогать морально (и финансово, не без этого), то и быстро. Я, например, фрязинцам просто передала схему Z-80, и они ее быстро воспроизвели, но им не понравилось то, что в кристалле умножатора не было. А еще они внимательно проанализировали причины того, почему у них выход годных не превышал двадцати процентов — и пришли к странному на первый взгляд выводу: микросхема была «слишком большой». То есть вероятность попадания дислокации на занимаемой процессором площадке была большой — но я-то им и про микронную топологию многое рассказать успела. До микронной они, правда, пока не добрались — но вместо трехмикронной стали использовать топологию в два с половиной микрона. Казалось бы, разница невелика — но процент годных сразу вырос до сорока.
Однако все новые улучшения приносят и новые проблемы: процессор на трех мегагерцах стал перегреваться и им пришлось частоту понизить до двух с половиной — но тут как раз подоспели алмазные подложки. Пока еще их в серийном производстве не применяли, но это было явлением временным. А вот что было уже постоянным, так это то, что сэкономив на площади кристалла фрязинцы в него впихнули и умножатор с делителем — и на «арифметике» производительность компа с обновленным процессором выросла практически вдвое, несмотря на падение рабочей частоты. Я с товарищами еще немного поговорила, они немного посмеялись, затем сказали, что «для вас, Елена Александровна, мы как-нибудь одну пластину кристаллов изготовим», причем изготовить они сразу собрались микросхемы «на алмазе» — и я, вся из себя довольная, пошла домой. Пришла, достала из шкафчика другую схему, которую еще весной дорисовать успела — и с ней отправилась на Московский радиозавод.
До конца августа я успела еще часа полтора своего сериала отснять, но с сериалом я вообще спешить перестала: по всем расчетам нужное мне оборудование раньше следующей весны не появится. Зато в разговорах с товарищами из «Мосфильма» я узнала много нового и интересного — и решила (раз уж площадка на Мангышлаке была подготовлена) на досуге заняться уже полнометражными фильмами. А раз уж память у меня хорошая и с деньгами особых проблем нет…
Однако в любом случае на первом месте у меня была школа. И мой выпускной класс, а ведь детишкам осталось только один год учиться! И я поставила перед собой довольно непростую задачу: дать каждому ребенку в классе по золотой медали. То есть они и сами прекрасно их заработают… с моей помощью. Но чтобы им помочь, мне самой нужно было школьную программу на пятерки знать — а ведь я очень многое забыла. Даже не так: с моей (чучелкиной) памятью я ничего в принципе забыть не могу, но ведь когда я в школе училась, программа уже спела поменяться, а просто «цитировать учебник» в плане предоставления детям знаний было явно недостаточно, нужно все же понимать, о чем там речь. Жаль, что до этого я дошла несколько поздновато — но все же дошла, и очень активно с другими учителями стала все не очень понятные детям вопросы обсуждать. А «получив очередную порцию знания и понимания», я этим пониманием с детишками и делилась, причем не средствами «прямого внедрения информации в мозги учеников», а именно объясняя им все непонятные вопросы.
И мне вся эта работа очень нравилась, особенно нравилась из-за того, что все десятиклассники с удовольствием на моих «дополнительных занятиях» занимались — и не только десятиклассники. Уроки я проводила в актовом зале (куда пришлось притащить две доски, чтобы всякое на них писать), и там собирались и школьники, и почти все учителя. То есть учителя чаще всего приходили из числа «предметников» по тем дисциплинам, которые я детям передавала (а я в разные дни разные предметы «вела»), но довольно часто и другие учителя приходили — просто послушать и посмотреть, как я школьникам что-то поясняю. И как раз с учителями у меня разногласий практически не возникало, они и сами периодически принимались мне помогать, когда я просто говорить уставала. Единственными, с кем у меня все же «отдельные противоречия» возникали, были учителя литературы: им очень не нравилась моя интерпретация некоторых произведений. И особенно им не нравилось мое изложение материалов о «классиках литературы советской» — но тут уж ничего не поделать было: я эту литературу вопринимала все же с позиций века двадцать первого и что-то хотя бы минимально приличное почти ни о каком «обязательном к изучению» произведении сказать не могла. Впрочем, и наши «литераторши» все же согласились с тем, что после моего «курса» у школьников на выпускном или любом вступительном экзамене проблем не будет: я же не «огульно ругала» эти книги, а пальцем тыкала в «отдельные недостатки» и, что как раз «литераторши» школы считали крайне полезным, отдельно расписывала «еще более отдельные достоинства» этих книг, предлагая школьникам на сочинениях именно на них обратить особое внимание, что практически гарантированно обеспечит им высокие оценки.