Квинтус Номен – Гадина (страница 69)

Казалось бы: что проще, чем матрицы хромом покрыть, а не никелем? Берешь вместо никеля хром — и вуаля. Но, как говорили классики, «фигушки, я плотоядная»: чтобы хром правильно на медную матрицу лег и к ней намертво не прилип, требовался очень непростой электролит. Его как раз мама Людочки моей придумала (за что вместе с остальными моими «пластиночниками» удостоилась Ленинской премии) и орден «Знак почета» получила. То есть орден из всей команды она одна получила: там в составе электролита еще и синильная кислота использовалась, и она в процессе разработки его неслабо так траванулась. Но все, по счастью, обошлось — а я к Фурцевой прибежала с требованием женщину героическую наградить. А Екатерина Алексеевна, поняв, что я могу из-за этого и истерику закатить (с выходом непосредственно на Леонида Ильича) мою просьбу удовлетворила, хотя и заметила, что вообще-то за нарушение техники безопасности людей не награждать надо, а в угол ставить, причем коленями на горох. Сейчас-то Мария Анатольевна придумывала новый электролит, не такой ядовитый — но это она делала в свободное от работы время, а работы к нее хватало, так что на быстрый результат я и не рассчитывала. Так что пока… да, там все автоматизировали конечно, но при желании все равно травануться шанс был, так что технологию пока что на ВСГ передавать не спешили.

Да и вообще никто никуда не спешил: за океаном вышла, наконец, моя новая пластинка, точнее, альбом с двумя дисками В декабре вышел, а ведь рояль из гнилых досок, который я сфотографировала для обложки альбома, мне Иван Петрович еще в середине прошлой весны сколотил! Альбом (точнее обложку) я украла у Питера Неро — знаменитого американского пианиста, а вот содержимое — общей с «оригиналом» там была лишь первая мелодия: «Голубая любовь». Ну и то, что все произведения исполнялись только на рояле, и я там свое «мастерство пианизма» демонстрировала. В целом получилось терпимо, первый тираж в сто тысяч дисков довольно быстро распродавался и бабуля уже намекала, что скоро и вторая порция пойдет. Альбом назывался скромно: «Гадина — величайшие хиты», да и цену на него установили тоже скромную: шестнадцать всего долларов. Но мне с каждого диска поступало по два с полтиной (в ихней валюте, естественно), так что я особо за судьбу альбома не переживала: на заводик денег хватит — и хорошо. А не хватит, то я еще как-то где-то заработаю. Тем же фильмом, например, или книжку новую сочиню.

Насчет книжки — так это в Москву все же прилетели бабулины литагенты из Америки, но у меня с ними просто времени поговорить не было. А книжка новая уже была, но вот мне вообще не до нее было. Потому что два концерта в одно воскресенье… я в принципе знала, что детишки будут играть в Париже: пусть французы слушают свои «Валенки»… в смысле, я им решила ничего нового не показывать, и так перебьются. А вот с немцами я решила поступить несколько иначе, и теперь бегала в режиме загнанной лошади по предприятию, упрашивая рабочих мои заказы исполнить «вне очереди». Ну что, рабочие старались (я у Леонида Ильича выцыганила специальное «закрытое постановление», гласящее, что «работникам предприятий города Гадина имеет право сверхурочные оплачивать сертификатами Внешпосылторга»), и все заказанное сделали вовремя — но в Париж утром субботы я вылетела невыспавшаяся и злая. Невыспавшаяся понятно почему, а злая потому, что пришлось уроки в школе отменить — а я как раз собиралась детям много нового и интересного рассказать.

Но денежки — это очень важно, особенно денежки от фильмов. Конечно, «Блеф» — это не «Клеопатра», древняя египтянка в прокате собрала, если я не ошибаюсь, всего пятьдесят восемь миллионов долларов, а французские мошенники только сорок. Но тридцать из них загребла бабуля — и пока что это было самой большой честно заработанной мною суммой. И я надеялась, что и «Укрощение строптивого» не меньше двадцатки мне даст, так что пришлось уроки отменить.

Премьера фильма прошла в кинотеатре «le Grand Rex» — самом большом в Париже, с залом на две с половиной тысячи мест, и билеты на премьеру стоили… в общем, пролетарии там точно пролетали. Но мне за десятиминутное выступление после показа фильма выплатили сто тысяч франков, а еще и номер сняли в отеле «Риц», так что я особо не пожалела о «досрочной поездке». Денежки, конечно, невелики — но мне бабуля сказала, что после моего выступления, которое и по телевизору показали (и за которое мне еще полсотни тысяч телевизионщики отслюнявили) последние билеты на концерт были проданы меньше чем за час. А там билетики тоже не три копейки стоили, самые дешевые шли по двести франков, а те самые последние — от трех до пяти тысяч…

В отеле спать было прикольно, хотя мне вся эта лепнина с позолотой кажется излишеством и уюта не добавляет, но прикольнее было то, что по моей просьбе персонал отеля мне по нему небольшую экскурсию провел. Нафиг мне ненужную, однако в книжке-то своей я отель описывала — а теперь вопросов не возникнет «откуда я все знаю».

Утром снова пришлось вскакивать ни свет ни заря — и встречать моих детишек в аэропорту. Ну встретила, с ними на концерт сходила… после концерта бегом на самолет и вместе с детишками переместилась в Гамбург. И оттуда они уже сразу домой и полетели, а я осталась. В аэропорту осталась, где встретила вторую смену моих музыкантов. И мы поехали выступать…

Выступление был в Лайсхалле — зале, который почему-то немцы считали «лучшим концертным залом Германии». По мне — так «бедненько, но чистенько», точнее, все же «дорого-богато»: зал весь в позолоте и финтифлюшках разных, но звук… в принципе терпимый: в зале-то всего шестьсот сорок мест было. Из которых десятка два использовать было нельзя: телевизионщики там аппаратуру свою расставили. И деньги за концерт мне телевизионщики и платили: за стоминутный концерт без перерывов они отслюнявили мне двести тысяч марок (с правом двукратного показа во все землях Германии, но за каждый они еще по двадцать тысяч должны были доплатить). Ну а все права на исполняемую музыку оставались за бабулей, конечно — и она как раз и настояла на том, чтобы я на такую нищенскую оплату согласилась: она с «Полидора» собиралась раз в десять больше содрать. Но я согласилась просто потому, что считала, что «Полидор» мне денежек принесет не в десять, а в сто раз больше: у немцев почему-то уже сильно проявился интерес к «зарубежным исполнителям» и там теперь эстрадные подмостки оккупировали разные обезьянки. Правда, я в роли обезьяны представать не собиралась, и, кода все зрители расселись и в зале наступила «предстартовая тишина», вышла на сцену.

Осмотрела зал (и мне понравилось, что больше половины зрителей составляла молодежь: цену на билеты установили очень подъемную, так что молодое поколение решило приобщиться к великому искусству в надежде на что-то вроде наших «лондонских» вступлений), вздохнула:

— Наш сегодняшний концерт не случайно называется Weltklassiker, мы исполним именно эту самую мировую классику. Но хочу заметить, что мировая классика не ограничивается только Бахом и Бетховеном, которые вам всем уже давно известны и порядком поднадоели. Мир — он очень большой, и в нем очень много разных стран. Поэтому начнем мы наш концерт с классики очень далекой страны, но о которой вы все безусловно слышали. Страны, которая когда-то занимала полмира. А то, что это было семьсот лет назад, значения не имеет: классика — она вечна. Итак, мы начинаем!

Занавес открылся и перед слегка так офигевшими зрителями появились крепкие парни, одетые в кольчуги и «русские» шлемы. И это было настолько неожиданно, что большинство зрителей даже внимания не обратили на то, что инструменты все же были вполне себе европейскими. То есть никто не сообразил, что семисот лет назад электрогитар, например, вообще не существовало — но мои детишки (а я сюда только старшеклассников привезла) времени на осмысление данного факта не дали…

Все же хорошо, что чучелка дала мне такую память! Я монгольский язык просто не успела выучить, но вот слова «Чингисхана» на монгольском помнила прекрасно. И так же прекрасно их «передала» парням — а они и рады стараться. Правда, когда песня закончилась, мне Гриша Авакумов шепотом сказал, что больше он плясать в двадцатикилограммовой броне и еще и петь при этом не будет, но я его тут же успокоила:

— Будешь, Григорий, еще как будешь! Тебе же в финале концерта эту песню нужно будет и на немецко-фашистском наречии исполнить!

— А может перебьются фашисты?

— Мне бы на них с высокой колокольни, но если мы сегодня выступим хорошо, страна получит новенький завод холодильников.

— Да? Тогда ладно, потерплю. Только вы там попросите, чтобы этот концерт у нас по телевизору не показывали, а то меня в институте засмеют. Ну какой из меня монгольский богатырь? Вы на морду то мою…

— Нормальный из тебя, и не богатырь, а батыр. Так что бери тубу и садись отдыхать: нам еще полтора часа тут кривляться предстоит…

Это мы проговорили пока аплодисменты «молодой части зала» не утихали, а когда они все же утихли, я вышла и объявила:

— У древней Руси с монголами и войны случались, но все же в основном мы с ними жили в мире. И мы всегда были рады тем иноземцам, кто приезжал к нам с миром, и для них даже специальные рекламные песни сочинялись. Сейчас мы исполним песню, которой мы встречали туристов шестьсот лет назад — но так как вы, скорее всего, древнерусского языка не понимаете — а говоря откровенно, я его тоже едва разбираю — то мы для вас ее перевели на немецкий. Итак, «Златоглавая Москва»!