Квинтус Номен – Гадина (страница 70)

Ну а дальше детишки за полтора часа отыграли почти весь репертуар «Чингисхана», в симфоническом варианте конечно, и народ расходился очень довольным. И бабуля, меня за кулисами поджидавшая, тоже весьма довольной выглядела: пока детишки кривлялись на сцене, господа из «Полидора» согласились на выпуск двойного «концертного» альбома с оплатой в пять марок с каждого экземпляра. И с условием, что для выпуска альбома или любого из прозвучавших произведений в других странах (а так же за экспорт готовых пластинок) цена будет оговариваться отдельно. Все же умеет она из музыкальных капиталистов копеечку в свою (и в мою, конечно) пользу выжимать!

А когда бабуля уже усаживала меня в самолет, к ней подлетел какой-то из ее работников и что-то интересное ей сообщил. Она вдохнула, посмотрела на меня жалеющим взглядом и новость мне озвучила:

— Коламбия Бродкастинг предлагает тебе за рождественский концерт миллион долларов. Ты как, в Америку поедешь? Пока подумай, я условия контракта еще не видела…

— Если все права на произведения, исполнение и записи останутся за мной, то… денежки-то нужны, вот ведь досада-то какая…

Глава 26

На Рождество бабуля приехала ко мне. То есть она в Москву приехала, но руководство (в лице Владимира Ефимовича) решило, что ее можно и ко мне домой пустить — сразу после того, как он провел тщательную проверку информации, которую я условно назвала «ноты мелодий для гучжена». Подтвердились (широко известные уже в мое время) факты о том, что бегство Светланы Аллилуевой спланировал Андропов, который вдобавок через Виктора Луи переправил писульки дочери Сталина в Германию (и вообще очень много важной информации через него сливал на Запад). То есть в моей прежней истории переправил и сливал, а в этой «известный журналист» просто «пропал с радаров», а вот Юрий Владимирович внезапно покинул бренный мир в результате тяжелой болезни. Ну и посла Индии Андрей Андреевич настойчиво индусов попросил срочно заменить, причем так настойчиво, что у Индии уже в октябре в СССР появился новый посол. А Косыгин, подписавший разрешение на выезд дочки Сталина, поехал руководить хлопковой промышленностью Таджикистана (хотя лично я вообще не знала, что там такая существует). Но это все было в каком-то «другом мире», я музыкой занималась — и бабуля на Рождество все же приехала, наконец, ко мне в гости. Не в СССР вообще, а именно ко мне — а я как раз закончила новенькую квартиру оставлять. И очень этой квартирой гордилась — но бабуля Фиделия ее оценила крайне невысоко:

— Елена, а тебе не стыдно в такой халупе жить? Ты же Гадина! Твой отец не понял бы тебя…

— Бабуля, я живу лучше большинства людей в наше стране, но главное заключается в том, что мне этой квартиры хватает. Потому что… ты просто можешь считать, что это не вся квартира, а только спальня и кухня.

— Не вся? Но на других этажах, как я заметила, живут какие-то посторонние люди…

Ну да, для нее, всю жизнь прожившей в особняке, выстроенном еще ее дедом, квартирка в двести тридцать метров могла показаться каморкой Буратино — но не потому что маленькая, а потому что в многоквартирном доме: ее-то особняк был самую малость побольше моей квартиры, даже если оба этажа считать. Но двадцать пятого я ее сводила во Дворец музыки и сказала:

— Ты у меня в спальне уже побывала, а теперь посмотри на мой Дворец, где я работаю.

— Так это же просто место работы, почему ты называешь это своим Дворцом?

— Потому что я его построила для себя за свои деньги — это как ты выстроила свою консерваторию…

— Консерватория все же не я выстроила, там много людей участие приняли… — растерянно пробормотала бабуля, а я продолжила:

— А этот Дворец выстроила только я. И теперь в нем куча людей учат кучу детей музыке…

— Ну… ты всегда была доброй девочкой… а что это там сверху золотыми буквами написано? Я русских букв не понимаю…

И вот когда успели? И главное кто это сделал? Я раньше просто внимания на фриз не обращала, ну есть он и есть — а тут на него посмотрела. И поняла, почему все дворец именно Дворцом музыки называют: там это (именно два слова) золотыми буквами и было написано. В верхней строке надписи, а в нижней, которая, если не вглядываться, смотрелась как какой-то золотистый узор, гласила: Елены Марии Аделиты Есении и так далее, то есть мое полное имя в родительном падеже, а между верхней и нижней строкой была еще одна, совсем короткая: «имени». Вот ведь кому-то делать было нечего!

— Это как раз и написано что это мой дворец, там мое имя целиком написали.

Бабуля еще раз внимательно оглядела надпись на фризе и высказала свое мнение:

— Скромнее нужно быль, девочка моя. Могла бы и не тратить столько золота, достаточно было буквы из нержавеющей стали сделать. Или из этого, из чего там в Москве памятник ракете поставили? Из титана, тоже красиво бы получилось.

Я промолчала (ну, нечего мне сказать было, я даже не знала, что такая надпись на Дворце появилась), а бабуля продолжила, практически интонации не меняя:

— Ну пошли, хвастайся своим дворцом дальше… а тут хоть есть где сесть и поговорить спокойно? — уточнила она, услышав, что из-за дверей раздаются звуки музыки: дети в студии усиленно репетировали новогодние концерты.

Я ей показала весь дворец, ответила на вопрос, во сколько он мне обошелся, затем мы зашли в студию звукозаписи и там сели, чтобы спокойно поговорить. Потому что бабуля приехала не только, чтобы с внучкой Рождество отметить, а именно для разговоров о деле — и разговоры эти мне доставили кучу радости.

— Ты не переживай, что миллион от Коламбии не получила, думаю, с такими запросами ты бы их на русском языке послала бы очень далеко, мне переводчики сказали, что на русском это очень неплохо получается. Представляешь, они хотели за свой жалкий миллион долларов получить не только права на все песни, которые ты на концерте исполнишь, но и эксклюзивное право пять лет вообще всю твою музыку на пластинках издавать и предоставлять лицензии на исполнение радиостанциям, телевидению и даже кинокомпаниям!

— Да, я знаю, как это на русском назвать…

— Но я русского не знаю и просто отказалась с ними дальше переговоры вести. И ты знаешь что? Твоя мама, оказывается, была совершенно права: там, где пахнет деньгами, всегда американцы бродят стаями. Ко мне в Германию приехала милая дама из Victor Camden и предложила выпустить десяток пластинок с твоими записями. Небольшими тиражами, на пробу… за исключением миньона с «Happy New Year» и «The Yule Fiddler»: для него она купила у нас мастер-диск твой и подписала контракт на сто шестьдесят тысяч дисков. То есть столько она уже оплатила, а за каждый, выпущенный сверх этого количества, Camden мне заплатит по двадцать пять процентов от PSRP… по двадцать два: все же торгуется эта дама яростнее, чем у нас на рынке продавцы авокадо, и двадцать пять, которые ты хотела, из нее вытащить не вышло.

— Ну, тоже неплохо получилось, сколько эта тетка уже заплатила?

— Пока двести десять тысяч долларов, не считая пяти тысяч за мастер-диски, но она считает — по крайней мере мне так сказала — что в следующем году только Камден тебе принесет миллионов пять минимум, и это только на уже готовых записях. А еще она предложила… сказала, что если мы захотим новые твои произведения в США выпустить и будем договариваться с какими-то там компаниями вроде Коламбии, то перед подписанием контрактов нужно будет к ней зайти и она даст за них больше. Я же говорю: у дамы великолепный вкус в музыке.

— А с чего ты так решила-то про вкус?

— А с того… про записи моего оркестра она даже разговаривать не захотела, хотя именно на них — я имею в виду те песни, которые ты в память об Алехандро написала — RCA через мексиканской отделение заработало не один миллион песо. И она ведь это знает: у них в Мексике нет своего завода пластинок, они весь тираж в Филадельфии штамповали! Все пять с половиной миллионов!

— Пять с половиной миллионов? Ты серьезно?

— Ну, я же только про испаноязычную версию говорю, англоязычную я печатала на заводе Коламбии. А там да, уже почти восемь миллионов пластинок наделали. Ладно, я про музыку уже все рассказала, а теперь ты мне расскажи, как у тебя дела с новой книжкой. Я хочу знать, не напрасно ли я этим гринго из литературного агентства деньги плачу…

С книжкой, точнее даже с книжками все было интересно. Одну я уже «написала», причем и на английском, и на испанском (на испанский я ее лично перевела), и на русском. Вообще-то я долго думала, какую «написать», но поняла две вещи. Первая — то, что мне до товарища Мао очень далеко: его цитатник уже тиражом больше семисот миллионов вышел, а некоторые говорили, что из уже больше миллиарда напечатали. Но с ним все было понятно: каждый китаец должен был иметь свой экземпляр, причем в личной собственности, одну «маленькую красную книжку» на семью иметь не дозволялось. А если кто ее вдруг покупать не захочет, то того этими же цитатниками и забьют до смерти. И это была не форма речи: для хунвейбинов ее издали на толстой бумаге, в специальных пластиковых обложках, с которых кровь легко смывать — и эти издания часто использовались для «перевоспитания контрреволюционеров» вместо палок и кирпичей. Но мне такой подход не нравился, да и вообще я склонялась к написанию художественной литературы.