Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 18)

И поселения выстроили, и даже на общих собраниях (в Чермянке и в Москве отдельно) для них «избрали поселенцев» — и как раз к «выборам» народ полностью осознал, что «котики не ошибаются», так что претендентов на должность «портовиков» было довольно много. Просто потому, что строители небольших изб (а в новых поселках именно избы и ставились в расчете «на одну семью») выяснили, что вокруг этих поселений еще и дикая живность оставалась в количествах, для охоты представляющих интерес, и всякая растительность там была довольно изобильной. По крайней мере диких яблок в города натаскали оттуда тонн, наверное, по двадцать, так что у свинюшек намечалась довольно сытая жизнь (ну, до того, как из на мясо пустят). И грибов оттуда привезли чуть ли не больше, чем собрали в окружающих города лесах: получилось и белых немало набрать, но в основном в совершенно нетронутом человеком лесу оттуда навезли сушеных опят, да и лисичек удалось набрать довольно много. Котики-то «приказали» не только избостроителей туда отправлять, но и детишек лет от семи до десяти — «для прокорма работавших там взрослых»…

А когда, наконец, началась зима, то поселенцы приступили и к работе, для которой их туда и отправили: началось строительство сухопутных дорог. В полном соответствии с нынешними доступными технологиями…

Жизнь четвертая: Первая империя

Строительство дорог в лесу в первую очередь предполагает, что на дороге будут деревья убраны. И деревья на трассах стали «убирать» так же, как «поляны под поля расширяли»: мелкие деревца и кусты просто вырубались, а деревья большие (то есть со стволами от десяти сантиметров примерно) просто внизу очищались от коры и оставлялись в таком виде засыхать. И это было лишь началом очень долгой работы, причем даже «начало» это оказывалось делом не особо быстрым: чтобы таким образом подготовить постройку трехкилометровой дороги, люди всю зиму упорно трудились. Зато в «береговых поселках» всю зиму дрова имелись в достатке — а в нынешних условиях тепло в доме уже означало очень много. А так как в этих поселках и теток с младенцами не было (расчисткой дороги занималось по пятку взрослых мужичков и по паре десятков парней в возрасте от десяти и лет так до четырнадцати), то народ там даже и не болел особо, и уж тем более не вымирал.

А еще за осень на полянках (к которым в процессе «разметки дорог» были проложены хотя бы тропы в лесу) дети (именно дети, взрослые в основном другими работами занимались) в наскоро устроенных сушилках насушили и грибов довольно много, а в речках и зимой потихоньку рыбу ловили — так что и от голода там никто особо не страдал. А с наступлением весны началась уже «основная работа по расселению»: на обеих полянах началось строительство домов. Но пока только эти дома и строились, и тоже силами мальчишек в основном: у взрослых в полях и на огородах работы более чем хватало. А вот лес рубить пока не начали: чтобы деревья все же по-настоящему высохли (а без этого их рубить нынешними топорами было все же трудновато) требовалось время, причем не самое маленькое, и поэтому пока что люди обустройством будущего жилья занялись. А в нынешнее суровое время жилье — это ведь не только дом, это еще и стена вокруг поселка, необходимая для защиты от грозных сил природы, так что и мальчишки от безделья не страдали.

Причем не страдали они и в других местах: вдоль «дороги» от Чермянки к Москве (сухопутной дороги) за зиму подготовили четыре «будущих полянки», весной их все же большей часть от деревьев расчистили и на расчищенных местах (небольших) тоже по паре домов строилось: я решил там обустроить что-товроде «почтовых станций». Пользы от таких станций вроде и немного, но на них в грибной сезон можно было устроить «промежуточные базы» для грибников — а это «доступные грибные территории» уже увеличивало раза в четыре. Но в племенах эти стройки считали все же не особо и важными, так что ими только мальчишки, причем в вохрасте лет десяти, одни лишь и занимались. Но — занимались упорно.

Потому что эти мальчишки уже успели кое-каких знаний набраться, они уже и арифметику неплохо знали, так что с ними договориться о работе на стройках было просто: им (к сожалению, в основном только таким детям, какую-то школу прошедшим) мне удалось объяснить всю глубину надвигающееся на нас… неприятности. Простой неприятности: сейчас люди просто оказались не в состоянии прокормить свои семьи. Я еще раз пересчитал все «накопившиеся данные» и пришел к достаточно печальному выводу: даже при наличии тягловой скотины в среднем один взрослый в состоянии прокормить за счет сельского хозяйства кроме себя самого еще лишь одного ребенка в возрасте лет до пяти. В том числе и потому, что много сил и времени уходило и на заготовку кормов для «тягла», и, по расчетам, получалось, что для прокорма одной лошади или лосих требовалось минимум пятеро взрослых мужиков.

Но тут на помощь все же могла придти «невытоптанная дикая природа» — а эта дикая природа помогает одному взрослому прокормить еще по одному ребенку, но уже буквально впроголодь, однако это уже было абсолютным пределом производства продуктов на человеко-рыло, больше едоков современный человек обеспечить жратвой не мог. Правда дикая природа уже могла прокормить детей самостоятельно где-то начиная с возраста лет так в восемь, а ребенок старше десяти мог добавить в семейные закрома продукта еще на половинку малыша — но только если урожай тех же грибов будет достаточно высоким, что никем не гарантировалось.

Но арифметика — арифметикой, однако женщины продолжали рожать почти ежегодно, и если бы не высочайшая младенческая смертность, то все племена вымерли бы уже лет несколько назад. А вот сократить рождаемость было… Я бы сказал, что «невозможно», но мне помогла «религия»: «котики сказали», что девчонкам запрещается рожать раньше, чем им исполнится семнадцать лет. Точнее, «предупреждение котиков» несколько иначе прозвучало: они «пообещали», что не будут покровительствовать семьям, где девицы раньше указанного срока рожают — и это предупреждение немного, но все же подействовало: к весне число беременных баб сократилось по сравнению с предыдущим годом почти на четверть. Все равно младенцев ожидалось слишком уж много, но все же, я считал, в нынешнем году будет немного легче народ прокормить…

На новых полянах тоже поля вскопали, правда небольшие, соток по тридцать всего — но тут это было связано и с тем, что и людей на работу не хватало (копанием земли как раз дети в основном занимались), и с тем, что просто зерна семенного оказалось маловато: слишком уж много зимой люди сожрали. И я лишь порадовался тому, что кое до кого проблема все же дошла: по крайней мере в четырех племенах вожди установили очень жесткие «нормативы» по семенному фонду, объявив (причем со ссылкой на котиков), что зерно из таких фондов не будет людям для жратвы выдаваться даже если народ будет с голоду помирать. Но это было все же «делом будущего», а вот суровое настоящее…

Вот что меня с одной стороны больше всего печалило, так это неспешность коммуникаций — но с другой стороны такая неспешность в некотором роде помогла новые поселки обустроить без лишних проблем: потенциальные «захватчики» просто еще не узнали, что «московское племя» начало бурно расширять свою территорию. То есть на самом-то деле эта территория пока еще не выходила за пределы прежних «охотничьих угодий», так что даже особых «территориальных претензий» потенциальные соседи предъявить не могли. Однако все же нападения с целью просто «что-то захватить» все еще периодически случались, и уже то, что последние года три на племя никто не нападал, уже радовало. А вот что не радовало (и, собственно, причиной печали и стало), так это «новость», пришедшая с «делегацией» от какого-то другого племени с юга. Делегация приперлась именно с целью сугубо мирной, торговой, и «делегаты» даже притащили кое-какой товар для обмена на железные топоры (которые, как я выяснил, давно уже стали буквально «святым граалем» среди окружающих племен). И принесли они для обмена на инструмент товары, которые в их глазах тоже были очень ценными: все же топор — штука дорогая, и а него и платить требовалось именно «дорого».

И вот среди таких «товаров для обмена» они предложили парочку шкур. Неплохо, между прочим, выделанных, но меня не выделка вдохновила: шкуры были явно овечьи. А овцы могли серьезно так продовольственной безопасности поспособствовать — вот только «торговцы» за топорами пришли в поселок «заокский», еще осенью, а шкуры мне (а точнее, котикам) заокцы приволокли только уже после завершения посевной — и узнать, откуда их принесли и где они их взяли, оказалось просто невозможно: эти парни сами не знали, откуда к ним эти торговцы приходили.

Точнее, знали, но очень «примерно», а вот даже просто у заокцев спросить, что именно они знали, оказалось слишком уж трудно: только чтобы в их поселок добраться, нужно было пару недель на дорогу потратить. И я даже собрался это проделать — но когда попытался объяснить Тимке и Таффи, что мне надо где-то на месяц «отойти», хищники мне уже объяснили, буквально процитировав на своем кошачьем языке знаменитую фразу из Данте, что они по этому поводу думают. И я утерся, хотя и не совсем: все же «соляные экспедиции» поселки все организовывали «совместные», а потому и коммуникация с заокцами была довольно неплохая (хотя и медленная) налажена, так что я еще до отправки соледобытчиков по Волге выяснил, что овчины притащили люди, проживающие где-то в низовьях Дона. И это было очень полезным знанием: флота для дальних плаваний по Дону у нас не было, а «пешком туда идти было очень далеко»…