Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 12)

Но меня, по большому счету, удобство спанья соседей волновало очень мало… волновало, и довольно сильно все же: из примерно сотни переместившихся на берег Чермянки баб примерно треть была беременными. И за лето большинство из них «от бремени разрешилось» — а, как я помнил «по прошлому разу», младенцы мерли главным образом в первую зиму жизни. То есть большинство их тех, кто помирал, не дожив и до года — но пока что их больше половины так успевало проделать! И помирали даже не с голодухи (хотя и такое редкостью не было), а от вульгарной простуды — а вот если этим младенцам сделать уютные теплые люльки, то многие из них получат шанс и выжить. У них и без того вариантов помереть в детстве более чем хватит, но зачем же усугублять-то? Не будем усугублять, тем более что и без того много младенцев на свет появлялись уже… неживыми.

А не усугублять у меня получилось очень просто: кроме взрослых и ребятни много на Чермянку перебралось — и у них «мечтой всей жизни» был простенький железный нож. Я таких отковал десятка два — и молодежь начала усиленно таскать ивовые ветки, из которых они плели простенькие корзины-люльки. На плетеных же ножках, так что теперь у молодых мамаш не было необходимости младенцев по полу раскладывать. Ну а чтобы малышне было в люльках тепло и уютно, им девчонки (вознаграждаемые за работу уже железными иголками) шили из шкурок мелких зверей подстилки и одеяльца, а наиболее талантливые из них даже что-то вроде распашонок ваяли. Дело это было довольно непростым, все же они и нитки для шитья «сами делали», из крапивы, из иван-чая, из конопли…

А конопля тут уже росла в изобилии. Я в прошлом году несколько кустиков на опушках леса нашел, затем на отдельной поляне насадил — и теперь из нее можно было и нитки прясть. Хреновенькие, все же я очень примерно себе представлял, как из них нормальные нитки делать — но все же что-то сшить ими было уже можно. И, судя по результату, мои — даже такие скромные — знания в деле демографии сильно помогли: до зимы из всех родившихся живыми младенцев ни один не помер. И если повезет, то и зимой не помрет: продуктов в «городе» запасли довольно много, голода там точно не будет.

Вот только был один нюанс, причем не очень радостный: практически единственным источником соли для человеческих организмов тут было мясо — а народ, обрадованный изобилием прочей еды, на охоту большей частью забил. Не совсем, ко мне даже приволокли с десяток мелких свинок и четырех «коровок»-туриц — но такого «зоопарка» одному мне на прокорм едва хватит — это если иметь в виду Верша, Лугу (которая отныне стала уже нупой), всю прочую молодежь, живущую в моем «имении». То есть этим-то пока что и соли «из бутылок» хватит, но и бутылки почему-то опустошались с удручающе высокой скоростью. Для решения проблемы мысли у меня уже появились — но мысли-то сами по себе ее точно не решат, так что пришлось среди соседей «провести воспитательную работу». Всерьез так провести, но и результат меня хоть немного, но порадовал: во-первых, сразу четверо молодых (лет по шестнадцать-восемнадцать) парней приступили к изготовлению уже «нормальных луков», а во-вторых все остальные мужики твердо усвоили, что котикам — если они хотят «сохранить хорошие отношения со зверюшками» — минимум раз в неделю нужно приносить вполне определенные куски разной дичи. Я долго высчитывал рационы, и у меня получилось, что для «обеспечения котиков требуемыми дарами» им следует в неделю не меньше центнера, а то и двух дичи добывать. А кило мяса в неделю на человеко-рыло — уже… не то, чтобы было достаточно, но все же хватит для того, чтобы организм прочую еду все еще был в состоянии переваривать…

Предчувствия меня не обманули: за зиму из двадцати шести младенцев сей бренный мир покинули только трое. А на свет появились еще пятеро. Но они пока что именно младенцами были, а вот детишек постарше я привлек к совершенно уже иным делам: я набрал человек пятнадцать в возрасте где-то от шести до девяти лет и начал усиленно обучать их письму и арифметике. Ну и нормальному русскому языку: на самом деле больше всего сил при обучении взрослых у меня уходило на то, чтобы объяснить им на нынешнем языке вполне очевидные (для меня) вещи. А у детишек обучение шло гораздо проще, они все буквально на лету усваивали. То есть говорить по-русски они быстро научились, а человек десять за зиму освоили и письмо, и чтение. Остальные тоже немного в этом освоились, просто похуже, но ведь меня-то когда-то этому вообще четыре года в школе обучали, так что время было. То есть не было, но деваться-то некуда, «эти» меня именно сюда затолкали и затолкали, как мне кажется, надолго, если не навсегда — а я еще достаточно молодой, чтобы успеть устроить себе относительно райскую жизнь в окружении людей, при разговорах с которыми мне не придется напрягать ум (и особенно голосовые связки). Вот насколько проще было с Бых: она всю эту науку меньше чем за год усвоила… но да, там мозги всякой ненужной информацией забиты не были. Ну да и в эти мозги все же довольно много вложить у меня получилось.

А еще получилось кое-что «вложить» и взрослым: за прошедшее лето я успел выстроить каркас «большой лодки», а за зиму этот каркас был обшит досками, весной просмолен, и новое судно в торжественной (для меня) обстановке в конце апреля было спущено на воду. Речки-то нынче были вовсе не такими, какие я застал в исходной жизни: даже Чермянка была шириной явно за тридцать метров и глубиной большей частью заметно за три метра, а уж Яуза… И новое судно стало «под стать рекам»: длиной метров в пятнадцать (я такой киль сумел из бревна изготовить, правда, из елового), шириной поверху метра в четыре. С небольшой палубой и с мачтой, на которой можно было понять парус. Вот только сам по себе парус даже у меня вызывал грустную усмешку: его сшили из оленьей кожи и он получился потому очень, на мой взгляд, тяжелым — и на любой взгляд очень небольшим. Но он хоть как-то, да работал — и вот чтобы он действительно мог приносить хоть какую-то пользу, я приступил к обучению будущих рекоплавателей, которых набрал опять-таки из парней лет по пятнадцать-семнадцать. Но отбирал я их по принципу «кто лучше из лука стрелять умеет»: если плыть далеко, то такой навык может оказаться решающим в деле возвращения экипажа «в родную гавань»…

Откровенно говоря, моим отлучкам (а на лодке мы «тренировались» не только до Москвы-реки, но и до Оки (заодно и известняк с собой обратно привозя) Таффи очень не радовалась — зато она очень сильно радовалась, когда я возвращался обратно. Тимка — тот вроде особо не переживал (по крайней мере этого явно не демонстрировал), но когда я (уже в конце августа) приготовился к очередному «тренировочному маршруту» (на этот раз я решил все же «старый город» посетить, раз он непосредственно у Москвы-реки располагался) сначала Тимка, а вслед за ним и Таффимай Металлумай запрыгнули на палубу суденышка и обратно на берег сходить просто отказались. И все дорогу «туда и обратно» вообще от меня ни на шаг не отходили, даже погадить садились рядом (и хорошо, что у меня ума хватило лоток с собой захватить, раз котики путешествовать собрались: уже усвоил, что в путешествиях для них лоток — это «центр собственной территории»). А когда мы в «старый город» прибыли, то по суше они перемещались строго у меня на плечах…

Ну что, город как город. И меня в нем одно смутило: я предполагал, что это Дьяково городище, посетить которое я в изначальной жизни несколько раз собирался, а оказалось, что фигу: если меня не постиг географический кретинизм, то «город» поблизости от будущего Кремля расположился. Совсем поблизости, и я просто сдуру его раньше не посетил: от устья Яузы до этого «города» было меньше полукилометра вверх по Москве. Правда, город не на самом берегу располагался, а чуть в отдалении, за довольно густым лесом и с реки его вообще видно не было…

А сам город — ну да, город — он город и есть. Окружен не особо высоким земляным валом, внутри — десятка два нынешних «семейных землянок» — и всё. То есть совсем всё: больше в городе ничего не было. А после расспросов я узнал, что все «производственные сооружения» находятся гораздо дальше от реки. Потому что, несмотря на то, что вал вокруг города на самом деле был вышиной метра в два (он снаружи только невысоким казался) иногда (точных временных привязок мне узнать не удалось) река его в половодье полностью затапливала. Когда вода спадала, люди возвращались обратно, разрывали в одном месте вал, воду спускали, как-то землянки свои осушали — и продолжали тут жить дальше, а на вопрос «почему вы повыше не перебрались», ответ был один: «в лесу город выстроить нельзя». Ну, не знаю, наверное с каменными топорами это было на самом деле непросто, а тут город был, очевидно, очень давно выстроен. Меня восхитил устроенный «за городом» загон для скотины: там просто было много деревьев посажено практически вплотную друг к другу и получился такой «живой частокол», через который никакая свинья или лошадка пролезть не сможет — а такой ведь рос точно не один десяток лет…

Но на самом деле больше ничего интересного я в городе не увидел, разве что узнал, что народу тут (включая грудных детей) проживает около тысячи человек. Зимой столько проживает, а на лето девяносто процентов населения разбредается по «семейным угодьям». Но тысяча человек — это, по нынешним временам, действительно очень много. И если их приобщить к цивилизации…