Квант М. – Космическая одиссея Эфира (страница 4)

– Это чьё-то представление? – спросила Чижова. – Твоё, Илья? Моё?

– Не моё, – отрезал учёный. – У меня в голове нет готических соборов из тумана. Это… коллективный образ? Или… самостоятельное творчество аномалии?

Внезапно корабль содрогнулся. Не от удара, а словно от мощного, низкочастотного звука, который не слышали уши, но чувствовало всё тело.

– Что это? – вскрикнула Чижова.

– Энергетический импульс из тумана! – доложил Семёнов. – Совершенно новый тип излучения! Он прошёл сквозь поля, как будто их нет!

Туман перед кораблём вдруг расступился. Не развеялся, а именно расступился, образовав туннель, уходящий в бесконечную серую даль. А в конце этого туннеля, на недостижимом, казалось, расстоянии, замерцал свет. Не серый, а золотистый, тёплый, похожий на свет далёкого, но такого желанного солнца.

И в этом свете возник силуэт.

Человеческий силуэт. Но не призрачный, не расплывчатый. Чёткий, ясный. Фигура в простой, свободной одежде, стоящая спиной к ним. Длинные волосы, спадающие на плечи. Ощущение невероятного покоя, безмятежности, исходящее от этого образа, било через экран, через туман, через обшивку корабля.

Все на мостике замерли, заворожённые. Это был не образ страха. Не образ вины. Это было… желание. Глубинное, затаённое в каждом из них желание покоя, дома, безопасности. Того самого «солнечного света» в конце пути.

Силуэт медленно начал поворачиваться.

И в этот момент раздался оглушительный, раздирающий металл скрежет, и весь корабль накренился, будто его ударили гигантским молотом. Золотистый свет погас, силуэт исчез, а туннель в тумане захлопнулся. На смену ему пришла хаотичная, бурлящая каша из серых образов, вспышек и теней.

– Удар по корпусу! Сектор пять! – закричала Чижова, её руки уже летали по аварийным консолям. – Разгерметизации нет, но деформация обшивки! Что это было?!

– Не знаю! – Семёнов в ужасе смотрел на показания. – Никакого физического объекта датчики не зафиксировали! Это… это было как материализация удара! Чья-то мысль? Чья-то ярость?

Горский, пристёгнутый ремнями, которые он автоматически застегнул при первом толчке, почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Силуэт в золотом свете… он тоже его увидел. И на миг ему показалось, что это… его отец, давно умерший, но всегда бывший для него образцом спокойствия и мудрости. Туман играл не только на страхах. Он играл на самых сокровенных желаниях, заманивая, обещая. А потом, когда надежда уже загоралась, выбивал почву из-под ног, обрушивая кошмар.

Это была пытка. Изощрённая, бесконечно жестокая пытка разумом.

– Командир! – в связь ворвался голос Волкова, тяжело дышащего. – Мы в лазарете. Анна без сознания, но стабильна. Но тут… тут стены… они показывают сцены. Из моего детства. Плохие сцены. Я… я не могу…

– Держись, Дмитрий! – крикнул Горский. – Не взаимодействуй! Это не реально!

– Легко сказать! – в голосе инженера послышались слёзы. – Оно здесь! Оно смотрит на меня!

Связь оборвалась.

«Эфир» был в ловушке. Не просто в аномалии пространства. В ловушке собственного коллективного бессознательного, которое стало материальной силой. И с каждым мгновением эта сила росла, питаясь их эмоциями, их воспоминаниями, их болью и их надеждами.

Горский откинулся в кресле, глядя на бушующий за иллюминаторами серый кошмар. Первая глава их одиссеи только началась. И она оказалась не путешествием к звёздам, а путешествием вглубь самих себя. В самое тёмное, самое уязвимое, что они носили в себе. И они даже не знали, есть ли у этого путешествия конец. И есть ли у тумана, этого искажённого зеркала их душ, свои собственные намерения.

Он сделал глубокий вдох, собирая волю в кулак. Паника и отчаяние были роскошью, которую они не могли себе позволить. Каждая такая мысль могла стать последней.

– Все по своим местам, – сказал он тихо, но так, чтобы его услышали все, даже те, кто не был на мостике. – Мы не сдаёмся. Мы изучаем. Мы ищем слабое место. В этом явлении. И в себе. Это приказ.

Но в глубине души, куда не проникал свет сознательного контроля, уже шевелился вопрос, страшный и неизбежный: а что, если слабого места нет? Ни в тумане. Ни в них самих? Что, если «Эфир» и его экипаж обречены навсегда блуждать в лабиринте собственных призраков?

Звёзд за иллюминаторами не было видно. Была лишь бесконечная, равнодушная, всепоглощающая серая пустота.

Глава 2. Зеркала для призраков

Тишина после удара была страшнее самого удара. Она повисла на мостике густым, липким покрывалом, сквозь которое слышалось лишь прерывистое дыхание и навязчивый, шипящий звук работающих где-то в глубине корабля аварийных стабилизаторов. Золотистый свет и обещающий силуэт исчезли, оставив после себя лишь чувство жестокого подвоха и усилившуюся в разы серую мглу за иллюминаторами. Она теперь не просто висела – она клубилась, переливаясь, как грязное масло, и в её глубинах мелькали обрывки чего-то, что уже нельзя было назвать ни мыслями, ни воспоминаниями. Это был хаос, рождённый из порядка их сознаний.

Горский первым нарушил оцепенение.

– Отчёт о повреждениях! Немедленно!

Его голос, хриплый от напряжения, срезал тишину, как нож. Чижова вздрогнула и вцепилась в свою консоль.

– Сектор пять, обшивка… деформация. Внутренняя мембрана цела, разгерметизации нет. Силовой каркас выдержал, но… – она подняла на командира испуганные глаза. – Но датчики показывают, что удар пришёлся именно в то место, которое я… которое я мысленно представила слабым, когда проверяла схему нагрузок час назад.

– Подтверждаю, – глухо отозвался с научного поста Семёнов. Он казался постаревшим на десять лет. – Энергетический паттерн удара совпадает с электромагнитным следом наших биодатчиков, в частности, с энцефалограммой Марины в момент её опасений. Туман не просто материализует статичные образы. Он способен преобразовывать устойчивые, подкреплённые эмоцией мысли в физическое воздействие. Мысль о слабости обшивки плюс страх за целостность корабля плюс мой научный интерес к этому явлению… Всё это сложилось в идеальный рецепт для удара.

– То есть, мы сами себя бьём, – с горькой усмешкой произнёс Горский. – Через посредника в виде этой… субстанции. Виктория, как там Зайцева? Волков?

Голос доктора Орловой прозвучал из динамиков, ровный, но с заметным напряжением:

– Анна без сознания, седация работает. Дмитрий… в тяжёлом состоянии. Не физически. Психологически. Он видит… он видит своего отца. Того, который… – она запнулась, подбирая слова. – Который был с ним жесток. Эти образы настолько реальны, что он не может отличить их от действительности. Я ввела ему транквилизатор. Он сейчас спит. Но, Алексей Игоревич… у меня самой в лазарете… на стенке проступили буквы. Слова. Из старого дневника, который я вела в подростковом возрасте. Самые сокровенные, самые глупые страхи.

– Контролируй себя, Вика, – сказал Горский, понимая всю беспомощность этого приказа. – Ты нужна в строю. Всем нужна.

– Пытаюсь, – был короткий ответ.

Горский обвёл взглядом мостик. Двое его ключевых специалистов выведены из строя. Пилот и учёный на грани срыва. Корабль повреждён, и они не могут пошевелиться, чтобы не спровоцировать новую катастрофу. Они заложники собственных мозгов.

– Илья, – обратился он к Семёнову. – Гипотезы. Любые. Как это работает? Есть ли у этого явления источник? Центр? Закономерности, кроме нашей психики?

Учёный с усилием оторвался от созерцания своих дрожащих рук.

– Работает… как интерфейс, – начал он медленно, собирая мысли в кучу. – Гигантский, пассивно-активный психотронный интерфейс. Он считывает электромагнитную и, возможно, квантовую активность нашего мозга, причём не только сознательную. Подсознание, глубинные слои памяти – всё идёт в дело. А затем… затем он использует энергию самого пространства. Эти флуктуации… они не просто искажения. Они – строительный материал. Туман – это поле, способное упорядочивать вакуумную энергию, придавая ей временную, неустойчивую форму, соответствующую нашему мысленному паттерну. Чем сильнее эмоция, чем устойчивее нейронная связь, тем реальнее и дольше существует проекция.

– Источник?

– Должен быть. Такая упорядоченность… она не возникает сама по себе. Возможно, мы внутри некоего поля, созданного неизвестной технологией. Или… – он замолчал.

– Или что?

– Или это естественное, но неизученное свойство данной области пространства. Как если бы здесь сама ткань реальности была нестабильна и восприимчива к сознанию. Мы – камень, брошенный в воду. А эти образы – рябь. Только рябь способна нас утопить.

Мысль о том, что они сами являются причиной собственных мучений, но в гипертрофированном масштабе, была невыносима.

– Как вырваться? – спросила Чижова, её пальцы сжимали подлокотники кресла до побеления костяшек. – Если думать о побеге… он может создать ловушку. Если думать о безопасности здесь… мы никогда не сдвинемся.

– Надо думать о чём-то нейтральном, – сказал Горский. – О пустоте. О цифрах. О…

Он не успел договорить. На экране главного обзора, в серой пелене, прямо по носу «Эфира», начало собираться нечто огромное. Не образ, не мираж – а структура. Огромная, тёмная, ажурная конструкция, напоминающая то ли кристаллическую решётку невероятных размеров, то ли скелет гигантского, неизвестного науке существа. Она медленно вращалась, и её грани преломляли тусклый свет, исходящий от самого тумана. Она выглядела чужой. Абсолютно. В ней не было ничего человеческого, ничего узнаваемого из их памяти.