Квант М. – Космическая одиссея Эфира (страница 5)

– Что это? – прошептала Чижова. – Это чьё-то?..

– Не наше, – уверенно сказал Семёнов, и в его голосе вновь загорелся научный азарт, пересиливший страх. – Я такого не представлял. Марина? Командир?

– Нет, – хором ответили они.

– Значит, это… самостоятельное творчество поля? Или… – он замер, вглядываясь в данные спектрального анализа, которые бежали по боковому монитору. – Или это отклик на наши коллективные, базовые страхи? Страх перед неизвестным, перед чужим, перед ловушкой? Он принял такую форму. Архитектура кошмара.

Конструкция приближалась. Медленно, неумолимо. Она была настолько велика, что закрывала собой всё поле зрения. И она не растворялась. Она оставалась стабильной, в отличие от мимолётных видений.

– Она материальна? – спросил Горский.

– Датчики фиксируют твёрдый объект! – воскликнул Семёнов. – Масса есть! Пусть и небольшая, но есть! Он создал не галлюцинацию, а реальный объект из… из упорядоченного пространства!

– Увернуться! Марина!

– Командир, управление всё ещё затруднено! Туман, он как густая смола!

– Попробуй! Хоть на градус!

Чижова, стиснув зубы, взялась за штурвал ручного управления. Корабль, с тяжёлым стоном металла, начал поворачиваться. Медленно, мучительно медленно. Огромная кристаллическая решётка заполняла собой всё. Казалось, вот-вот произойдёт столкновение.

И тогда Горский принял решение. Безумное. Отчаянное.

– Все! Слушать меня! Не смотреть на эту штуку! Закрыть глаза, если можете! Думать… думать о простом. О самом простом и физическом! Илья! Ты – о законе тяготения Ньютона! Марина – о таблице пересчёта курсов! Я… я буду думать о схеме электропроводки на мостике! Концентрация! Мы должны навязать полю НАШУ реальность! Самую скучную, самую простую! Не дать ему питаться нашим страхом перед ним!

Это была авантюра. Но иного выхода не было. Он сам закрыл глаза, упёрся локтями в колени и начал в уме, с лихорадочной скоростью, вспоминать и прокручивать схему, которую изучал ещё на курсах офицеров. Зелёные линии на синем фоне. Разъёмы, реле, предохранители. «Провод А-34 идёт к щитку навигации, ответвление на канал связи… конденсатор С-12… перемычка на резервный генератор…»

Рядом слышалось прерывистое бормотание Семёнова: «…сила притяжения прямо пропорциональна произведению масс и обратно пропорциональна квадрату расстояния… F равно G умножить на m один, m два делить на r в квадрате…»

Чижова, скрипя зубами, шептала что-то о курсовых углах и импульсах.

Минута. Две. В ушах стоял звон от напряжения. Горский чувствовал, как пот струится по вискам. Страх, желание открыть глаза и увидеть, не раздавила ли их уже эта чужеродная конструкция, были почти непреодолимы. Он впивался ногтями в ладони, боль помогала удерживать фокус.

– Командир… – услышал он голос Семёнова, полный изумления. – Она… меняется.

Горский рискнул открыть один глаз. На экране, который он видел боковым зрением, огромная кристаллическая решётка… теряла чёткость. Её грани стали расплываться, как бы таять по краям. Она не исчезла, но превратилась во что-то более аморфное, в гигантское облако пыли, которое медленно рассеивалось в тумане. Угроза столкновения миновала.

– Сработало… – выдохнула Чижова, разжимая побелевшие пальцы. – Мы… мы его пересилили?

– Не пересилили, – поправил Семёнов, но в его голосе звучала надежда. – Мы дали полю другой паттерн для подражания. Вместо страха и неизвестности – сухие, эмоционально нейтральные данные. Ему стало неинтересно, не за что зацепиться. Оно переработало объект в нечто менее структурированное. Это ключ! Контроль над мыслями через интеллектуальную деятельность! Рутина! Монотонность!

Это было маленькой, но важнейшей победой. Они нашли первую слабину в броне тумана. Он был могуществен, но как минимум отчасти реактивен. Он отвечал на то, что ему давали.

– Хорошо, – Горский вытер лицо. – Значит, тактика есть. Всем, кто в сознании – немедленно занять мозг работой. Расчётами, проверками, заучиванием наизусть технических мануалов. Никаких свободных мыслей, никакого эмоционального фона. Илья, твоя задача – на основе этой гипотезы попытаться смоделировать поле, найти его частоту, резонанс, что угодно. Искать способ заблокировать его влияние или создать вокруг корабля защитный кокон из… из скучных мыслей.

– Понял, – кивнул Семёнов, уже погружаясь в расчёты.

Горский связался с лазаретом.

– Виктория, как слышно? Новая информация. Нужно занять мозги работой. Считать, вспоминать медицинские протоколы, формулы. Держать Волкова и Зайцеву под седацией, но если они придут в себя – немедленно дать им задание. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил усталый, но собранный голос Орловой. – Я… я начала вести подробный медицинский журнал на бумаге. Старой ручкой. Занимает руки и голову. Попробую заставить Дмитрия, когда он очнётся, вспоминать схемы двигателей. Анне… ей сложнее. Её травма глубже.

– Делай, что можешь. Ты не одна.

Он откинулся в кресле. Тактика была, но она требовала титанических, непрерывных усилий. Долго ли они выдержат такое психическое напряжение? Часы? Дни? Туман за бортом, казалось, затих, наблюдая. Мерцающие образы стали менее яркими, более абстрактными. Их концентрация на скучных данных действовала как щит. Но щит был хрупким.

Прошло несколько часов корабельного времени. На мостике царила странная, напряжённая тишина, нарушаемая лишь монотонным бормотанием Чижовой, повторяющей коэффициенты коррекции курса, и стуком клавиш под пальцами Семёнова. Горский заставил себя погрузиться в анализ всех внештатных ситуаций за последние пять лет службы, вспоминая каждый протокол, каждую запись в журнале. Это было мучительно, но работало.

Внезапно Семёнов ахнул. Но на этот раз в его восклицании не было ужаса, а лишь ошеломление.

– Командир… Я, кажется, что-то нашёл. Вернее, оно само…

– Что?

– Поле… оно неоднородно. И не случайно. Мои датчики, которые я перенастроил на поиск когерентных паттернов в энцефалограммах экипажа и внешних флуктуациях… они показывают связь. Не просто реакцию. Обратную связь.

– Говори яснее, Илья.

– Когда мы генерируем сильный, устойчивый мысленный образ, туман не только воплощает его. Он… усиливает его определённым образом и иногда возвращает в искажённом виде. Но есть моменты, когда наши образы совпадают. Не полностью, а по эмоциональному тону. Страх Зайцевой и страх Волкова… они разные по содержанию, но одинаковы по эмоциональной окраске – вина, беспомощность. И в эти моменты в поле возникают резонансы. Более сильные и устойчивые. А когда мы все думали о технических данных… поле успокоилось. Оно словно… учится. Подстраивается под нас. Или мы под него.

Горский почувствовал, как холодок пробегает по спине.

– Ты хочешь сказать, что это… разумно?

– Я не знаю. Но оно обладает некой внутренней логикой. Как сложная система, стремящаяся к равновесию. Мы – возмущение. И оно пытается либо ассимилировать нас, подстроив под свои правила (превратив наши мысли в материю), либо избавиться от нас, доведя до самоуничтожения. А может… общаться.

– Общаться? Создавая кошмары?

– А какой у нас с ним общий язык, Алексей Игоревич? – горько усмехнулся Семёнов. – У нас нет общих понятий. Есть только наши эмоции, наши воспоминания, наши страхи. Это единственная валюта, в которой мы можем «разговаривать». И он пользуется ею. Он показывает нам наши страхи – мы отвечаем страхом. Он показывает желания – мы отвечаем надеждой. Это диалог глухих, но диалог.

Мысль была ошеломляющей. Они находились не в ловушке слепой силы природы, а в контакте с чем-то непостижимым, что пыталось взаимодействовать самым примитивным, грубым и потому ужасающим способом.

– Если это так, – медленно проговорил Горский, – то нам нужно найти способ говорить на другом языке. Не на языке эмоций. На языке… на языке чего?

– Математики? Физики? – предположила Чижова.

– Возможно, – сказал Семёнов. – Но нужен не просто поток данных. Нужен образ. Устойчивый, мощный, лишённый двусмысленности. Который будет нести один и тот же смысл для всех нас и, возможно, будет «прочитан» полем как нечто цельное.

– Что может быть таким для нас всех? – задумался Горский.

В этот момент на связь вышла Орлова. Её голос звучал странно – подавленно, но с искоркой чего-то важного.

– Алексей Игоревич… Дмитрий пришёл в себя. Он в сознании. И… он просит выйти на связь. С вами. Говорит, что понял.

– Понял что?

– Как с этим бороться. На своём опыте.

Горский обменялся взглядами с Семёновым и Чижовой.

– Подключай.

В динамиках послышалось тяжёлое дыхание, затем глухой, но собранный голос инженера Волкова:

– Командир… я… простите за слабость.

– Не время, Дмитрий. Что понял?

– Он бьёт по самому больному. По тому, что ты прячешь даже от себя. У меня… это отец. У Анны – брат. Я видел, как у Виктории на стене проступали слова… она потом пробормотала что-то о насмешках в школе. У каждого свой скелет в шкафу. Так?

– Так, – подтвердил Горский.

– А что, если… вытащить этого скелета? Не давать ему быть тайной. Не прятать. Сказать вслух. Признаться… кому угодно. Хотя бы самому себе, но громко. Когда это тайна, она имеет над тобой власть. А когда это просто факт, просто история… может, сила её иссякнет? Туман кормится нашей скрытой болью. Лишим его корма.

На мостике воцарилась гробовая тишина. Предложение Волкова было не менее безумным, чем попытка мыслить техническими мануалами. Оно требовало невероятного мужества – обнажить перед коллегами, перед самим собой самые постыдные, самые ранящие воспоминания.