Квант М. – Голоса за левым плечом (страница 6)

Алексея словно ударило током. «Ад, состоящий из бесконечного техподдержания самого себя». Слова матери и теория этого сумасшедшего профессора складывались в единую, чудовищную картину. Если Кравцов прав, то миллиарды душ, загруженных в облако, не покоятся в мире. Они работают. Их сознание, их страдания, их бесконечные циклы самоподдержания — это топливо для самой могущественной корпорации в истории человечества.

— Завтра же еду к нему, — твёрдо сказал Алексей, поднимаясь.

— Я с тобой, — немедленно отозвалась Лиза.

— Нет. Это опасно.

— Пап, — она посмотрела на него с упрямством, которое унаследовала от матери. — Я уже в этом по уши. И потом... я историк. А это, возможно, самое важное историческое открытие века. Так что я еду с тобой. И это не обсуждается.

Алексей хотел возразить, но, взглянув в её решительное лицо, понял, что спорить бесполезно. Лиза была точной копией своей матери: если что-то вбила себе в голову, переубедить её мог только танк.

— Хорошо, — сдался он. — Выезжаем завтра на рассвете. Возьмём мою машину.

На том и порешили. Лиза ушла к себе, а Алексей ещё долго сидел на кухне, разглядывая схему проезда. Деревня называлась Глухие Борки. Название как нельзя лучше соответствовало ситуации. Он чувствовал, что завтрашний день станет переломным. Там, в глуши, вдали от вездесущих камер и микрофонов, он, возможно, получит ответы. Или, по крайней мере, поймёт, в каком направлении двигаться дальше.

Утро следующего дня выдалось ясным и морозным. Первые настоящие заморозки этой осенью. Лужи на асфальте затянуло тонким, хрустящим ледком, а выхлопные газы машин стелились по земле белыми клубами. Алексей завёл свой старенький внедорожник — «Ниву» ещё тех времён, когда машины не пичкали электроникой, делающей их уязвимыми для цифрового контроля. Машина чихнула, зафырчала, но завелась. Её надёжность была проверена годами.

Лиза вышла из подъезда, закутанная в тёплый пуховик, с рюкзаком за плечами и термосом в руках.

— Кофе взяла и бутерброды, — сообщила она, забираясь на пассажирское сиденье. — Ехать, судя по навигатору, часов семь. Если не будем петлять.

— Навигатор выключим, — сказал Алексей, трогаясь с места. — Поедем по карте. Бумажной.

Лиза удивлённо подняла бровь, но спорить не стала.

Они выехали из города по пустынным, ещё не забитым пробками улицам. Москва просыпалась, но её пробуждение было суетливым и каким-то злым. Потоки машин, спешащие пешеходы, светящиеся витрины — всё это осталось позади, когда они свернули на федеральную трассу и взяли курс на северо-запад.

Первые пару часов ехали молча. Алексей был погружён в свои мысли, а Лиза то дремала, убаюканная мерным гулом двигателя, то смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески, деревеньки. Природа за городом была по-осеннему унылой, но в этой унылости чувствовалась какая-то честность. Никакой фальши, никакого цифрового глянца.

— Пап, — вдруг заговорила Лиза, отвинчивая крышку термоса. — А ты веришь? Ну, в то, что слышал?

Алексей покосился на дочь. Он рассказал ей всё. И про голос, и про идентификатор, и про страшные слова о бесконечном техподдержании. Скрывать что-то теперь было бессмысленно.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я знаю, что слышал её. Это не было галлюцинацией. Техники потом говорили, что была какая-то аномалия, мощный всплеск. Но объяснить не могли. Списали на сбой. Но я-то знаю — это была она.

— Двадцать лет... — задумчиво произнесла Лиза. — Я её почти не помню. Мне же всего три года было, когда она умерла. Только обрывки: запах духов, руки тёплые, колыбельная... Как же так получилось, что она оказалась там? В этом облаке?

— Вот это мы и должны выяснить, — твёрдо сказал Алексей. — И вытащить её оттуда.

— А если это правда ад? — тихо спросила Лиза. — Если те слова — не метафора? Что, если души действительно страдают?

Алексей промолчал. Он и сам думал об этом. Постоянно. Образ матери, запертой в бесконечной цифровой пытке, не давал ему покоя, жег изнутри. Но он гнал от себя эти мысли. Сначала — найти. Потом — вытащить. А уж потом — разбираться, что делать с открывшейся правдой.

Часы тянулись, как резина. Дорога становилась всё хуже: после поворота с трассы началась разбитая асфальтовая колея, потом — грейдер, а последние двадцать километров они тащились по замёрзшей грунтовке, подпрыгивая на ухабах и молясь, чтобы не пробить колесо. Вокруг стоял густой, смешанный лес. Берёзы, осины, тёмные, почти чёрные ели. Места были глухие, малолюдные. Деревни попадались редко и производили гнетущее впечатление: покосившиеся избы, заколоченные окна, ржавые остовы сельхозтехники на заросших бурьяном полях.

Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона, они въехали в Глухие Борки. Это была не деревня даже, а так — несколько домов, прилепившихся к берегу замёрзшего озера. Жилых, судя по дымку из труб, было всего два или три. Остальные стояли с тёмными, слепыми окнами.

Нужный им дом отыскался на самом отшибе, почти на опушке леса. Это был старый, крепкий сруб, обнесённый высоким забором из неструганых досок. Ворота были заперты. Никаких признаков электричества или связи: ни проводов, ни спутниковых тарелок. Только тишина и запах печного дыма.

Алексей заглушил двигатель и вышел из машины. Тишина, навалившаяся на него, была почти осязаемой. Такой тишины он не слышал никогда. Даже в самые глухие ночные часы в городе всегда был какой-то звуковой фон. Здесь же — ничего. Лишь далекий стук дятла и едва уловимый скрип старой сосны под ветром.

— Ну и глушь, — прошептала Лиза, вылезая следом.

Алексей подошел к воротам и постучал. Тяжело, гулко. Стук эхом разнёсся по двору. За забором послышалось хриплое, требовательное гавканье собаки. Потом голос — старческий, но властный — прикрикнул на пса. Шаги. Скрип снега под валенками. Лязг засова.

Калитка приоткрылась, и на пороге показался профессор Кравцов.

Он оказался именно таким, каким его рисовало Алексею воображение: высокий, сухощавый старик с копной совершенно седых, взъерошенных волос, которые обрамляли его лицо, словно львиная грива. Глаза — живые, пронзительные, светло-серые, смотрели оценивающе и настороженно. Одет он был в ватник и валенки, но даже в этой деревенской одежде в нём чувствовалась профессорская выправка.

— Вы кто такие? — вместо приветствия рявкнул он. — Сказано же было: интервью не даю, журналистов на порог не пускаю! Если вы из «Мнемоса», можете сразу убираться восвояси. У меня ружьё заряжено.

— Виктор Павлович, — выступила вперёд Лиза. — Вы меня не помните? Я Елизавета Никифорова, ваша студентка. Исторический факультет, курс лекций по истории информационных технологий.

Профессор прищурился, вглядываясь в её лицо. Суровость на его лице немного смягчилась.

— Никифорова... Лиза? Та, что писала работу о роли дезинформации в эпоху раннего интернета? Помню. Работа была дельная. Что ж ты, Никифорова, здесь делаешь? И кто этот хмурый человек с тобой? Твой отец? Похож.

— Это мой отец, Алексей Николаевич, — кивнула Лиза. — Он работает в «Мнемосе». Оператором.

При этих словах взгляд Кравцова снова стал жёстким, как кремень. Он перевёл его на Алексея, и в этом взгляде читалось нескрываемое презрение.

— Вот как. Из «Мнемоса», значит. С чем пожаловали, господин оператор? Пришли старику мозги пудрить? Или, может, пришли по мою душу? В прямом смысле этого слова?

— Мы пришли за помощью, Виктор Павлович, — спокойно сказал Алексей, выдерживая его взгляд. — И за правдой. Мне кажется, вы — единственный, кто может нам её рассказать.

— Правду? — Кравцов хрипло рассмеялся. — Правду все хотят знать. Только вот, когда узнают, локти кусают. Правда — она как серная кислота. Разъедает всё, к чему прикасается. Особенно вашу хвалёную «цифровую вечность».

— И всё же, — настаивал Алексей. — Дело касается не просто корпоративных секретов. Дело касается моей матери. Она умерла двадцать лет назад. И вчера я слышал её голос в эфире «Серафима».

Кравцов замер. Его пронзительные глаза впились в лицо Алексея, сканируя, оценивая, пытаясь уловить фальшь. Он долго молчал, и только его пёс, крупная кавказская овчарка, тихо ворчал за его спиной, чуя напряжение хозяина.

— Матери, говоришь... — наконец глухо произнес профессор. — Двадцать лет назад... Это до эпохи «Серафима». Намного до. — Он отступил на шаг, распахивая калитку шире. — Заходите. Только быстро. И без глупостей. Джек, фу! Свои.

Овчарка перестала рычать, но продолжала сверлить незваных гостей подозрительным взглядом.

Алексей и Лиза прошли во двор. Здесь царил идеальный порядок. Аккуратно сложенные дрова, расчищенные от снега дорожки, крепкие хозяйственные постройки. Видно было, что профессор, несмотря на отшельничество, не опустился, а вёл хозяйство с обстоятельностью старой закалки.

Внутри дом оказался просторным и уютным. Большая русская печь, занимавшая полкомнаты, источала сухое, приятное тепло. Пахло деревом, сушёными травами и табаком. Вдоль стен — стеллажи, забитые книгами. Не планшетами, не ридерами, а самыми настоящими бумажными книгами. Ими были заставлены все полки, ими были завалены стол и подоконники. На столе, среди книжного хаоса, лежали исписанные от руки листы бумаги и старые, ещё механические чертежи.