Квант М. – Эволюция сознания (страница 2)

– Леонид? – пауза. – Я… вижу. Я вижу всё.

– Что ты видишь, Алексей? – вклинился Краев, его голос дрожал от нетерпения.

– Я вижу… уравнения Максвелла, – сказал Семёнов, и в его голосе прозвучало недоумение. – Они пляшут на потолке. Там, где неровность краски… траектории зарядов… и шум. Тихий, постоянный шум. Ты дышишь, Антон. Твой левый бронх слегка сужен. Аллергия на берёзу, детство, Вологда… это слышно. Как шелест.

В контрольной повисла ошеломлённая тишина. Семёнов закрыл глаза.

– И воспоминания… они не линейны. Они все здесь. Сейчас. Я могу коснуться любого. Пятый день рождения. Запах горячего воска от свечей и страх, что не задую… и одновременно – чтение диссертации Громова о нейропластичности в двадцать девятом году. Это одна точка. Одна и та же точка. Время… оно не течёт, Леонид. Оно сложено. Как одеяло.

Он открыл глаза. В тусклом свете они казались абсолютно чёрными.

– Мне нужно… мне нужно научиться это фильтровать. Иначе я сойду с ума.

Первые сутки наблюдались в строжайшей изоляции. Палата Семёнова в медицинском блоке «Гипериона» была больше похожа на комнату в дорогом отеле, чем на больничную койку, но она была напичкана датчиками так, что сам воздух в ней казался оцифрованным. Громов почти не отходил от мониторов. Данные были ошеломляющими.

Память. Семёнов проходил тесты на запоминание с лёгкостью, граничащей с чудом. Предъявили ему таблицу из ста тысяч случайных цифр на пять секунд – он воспроизвёл её без единой ошибки, и не линейно, а, например, сначала все простые числа, потом все чётные, потом – образующие симметричные пары. Он объяснял это так: «Они не запоминаются. Они просто остаются. Как увиденное».

Анализ. Ему давали неразрешимые задачи из теории чисел, над которыми бились поколения математиков. Он не давал ответа. Он начинал описывать задачу как… ландшафт. «Вот здесь слишком крутой подъём, здесь – разрыв. Если пойти этим путём, то упрёшься в стену из простых чисел. Нужен другой инструмент, не логический, а… топологический». Его рассуждения были гениальными, инсайтными, но часто лишёнными классической логической последовательности. Он перескакивал с концепции на концепцию, видя связи там, где их никто не видел.

Но были и тревожные звоночки. Сенсорная перегрузка. Он жаловался на «шум» – не звуковой, а информационный. Шёпот вентиляторов переводился его мозгом в колебания давления, в дифференциальные уравнения. Микроскопические узоры на стене он «читал» как историю их формирования, видя малейшие неровности. Он сказал Громову на второй день: «Ты сегодня волнуешься. У тебя повышена концентрация кортизола. И… ты думаешь об Ирине. О том, что не позвонил ей вчера. Это пахнет грустью и старым дубом».

Громов оторопел. Ирина – его дочь, студентка, уехавшая на семестр в Прагу. Он действительно забыл ей позвонить вчера, и мысль об этом мелькнула у него минуту назад. Семёнов не читал мысли. Он считывал микровыражения, тончайшие изменения в запахе пота, ритме дыхания, возможно, даже в паттернах электромагнитного поля его тела, и его достроенный мозг синтезировал из этого пугающе точные догадки.

На третий день произошёл первый сдвиг. Краев, ликуя от предварительных успехов, привёл в палату Семёнова небольшую группу инвесторов – солидных мужчин в дорогих костюмах, пахнущих деньгами и властью. Семёнов сначала вёл себя сдержанно, отвечал на вопросы. Пока один из инвесторов, грузный мужчина по фамилии Кротов, не спросил с налётом цинизма: «Ну и что нам с этого, кроме как запоминать телефонные книги? Где практическая польза?»

Семёнов посмотрел на него. Долгим, неподвижным взглядом.

– У вас рак, – тихо сказал он. – Поджелудочной железы. Очень ранняя стадия. Её ещё не видят ваши аппараты. Но я вижу. В метаболическом дисбалансе. В лёгкой желтизне белков глаз, которую вы сами не замечаете. В запахе. Он сладковатый. Как перезрелые яблоки. Вам нужно к врачу. Через полгода будет поздно.

Кротов побледнел, затем покраснел от ярости и смущения. «Что за чушь?!» – закричал он. Но в его глазах промелькнул животный страх. Краев поспешил вывести гостей, извиняясь и называя это «временными побочными эффектами гипердиагностики».

Когда все ушли, Громов остался в палате. Семёнов сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на свои руки.

– Он умрёт, – сказал он без эмоций. – Он не пойдёт к врачу. Он решит, что я сумасшедший. И умрёт. Это… невыносимо. Знать и не мочь изменить.

– Ты не можешь знать наверняка, Алексей.

– Могу, – отрезал Семёнов. Он поднял на Громова свой новый, пронзительный взгляд. – Я вижу вероятности, Леонид. Как ветвящиеся пути. Его путь к онкологу сейчас – тонкая, бледная нить среди сотен других, жирных и ярких, где он игнорирует мои слова, злится, пьёт коньяк, чтобы забыть. Тот мир, где он выживает, почти потух. Это и есть самое ужасное. Реальность не одна. Их миллионы. И я начинаю видеть их все. Это… шум. Постоянный, оглушительный шум возможностей.

В тот вечер Громов пришёл в свой кабинет, опустошённый. Он смотрел на фотографию на столе: он, молодая жена Марина (ушедшая от него пять лет назад к более простому и весёлому человеку), и маленькая Ирина на пляже. Простой мир. Линейный мир. Который они, возможно, разрушили.

В дверь постучали. Вошла Вера с двумя кружками дымящегося чая.

– Он спит, – сказала она, ставя кружку перед ним. – ЭЭГ похожа на… на симфонию. Нечеловечески сложную. И слишком быструю.

– Он теряет связь, Вера, – прошептал Громов, уставившись в пар над чашкой. – Он видит слишком много. Наш мир для него становится плоским, примитивным. Он говорит с нами, но его ум уже где-то там, в этих «ветвящихся путях». Что мы сделали?

– Мы открыли дверь, – тихо сказала Вера. – И не подумали, что по ту сторону может быть не свет, а ураган.

– Краев уже требует отбора второй группы добровольцев. Военные интересуются. Крупные IT-корпорации. Он говорит о «новой ступени человечества». А я вижу только Алексея, который слышит, как растут его собственные раковые клетки у какого-то циничного толстяка.

– Мы можем остановиться. Заморозить проект. На основании медицинских рисков.

Громов горько усмехнулся.

– Ты знаешь Краева. Риски для него – просто графа в отчёте для юристов. Алексея он объявит успехом. Он выжил. Он мыслит невообразимо. Остальное – «технические неудобства». Их решим.

Они молча пили чай. За окном, за стёклами, не пропускавшими звук, продолжал литься бесконечный дождь.

На пятый день Алексей Семёнов попросил карандаш и бумагу. Не планшет, а именно бумагу. Он сказал, что цифровые устройства «шепчут» ему своими электромагнитными полями, мешают. Он просидел сутки, покрывая листы сложнейшими чертежами, формулами, диаграммами, которые казались абстрактным искусством, но на поверку оказались… чертежами.

Чертежами компактного термоядерного реактора на принципиально новых, не магнитных, а квантово-гравитационных принципах удержания плазмы. Громов, отдавший физике до ухода в нейробиологию, с трудом понимал общий принцип. Приглашённые физики-теоретики сначала крутили у виска, затем впадали в ступор, а потом начинали лихорадочно спорить и плакать от восторга. «Это невозможно! Это противоречит… но если вот здесь… чёрт, это гениально!»

Семёнов, отдавший чертежи, выглядел опустошённым. «Это было просто… лежало на поверхности, – сказал он Громову. – Все уравнения, все части головоломки… они всегда были тут. Я просто… сложил картинку. Но это утомительно. Как постоянно играть в трёхмерные шахматы со вселенной. Она делает ход. Я должен ответить. Иначе…»

– Иначе что? – спросил Громов.

– Иначе я проиграю. И меня сметут, – Семёнов посмотрел в окно, на затянутое тучами небо. – Он идёт, Леонид.

– Кто?

– Шум. Из будущего. Из всех возможных будущих. Он становится громче. И в нём… есть узоры. Как будто кто-то тоже играет. И его ходы… тяжелее.

После этого Громов отдал приказ ограничить любые когнитивные нагрузки для Семёнова. Никаких тестов, никаких посетителей, только базовое наблюдение. Но было уже поздно. Семёнов уходил. Он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, а потом вдруг выдать потрясающее по глубине суждение о природе тёмной материи или написать музыкальный этюд, от которого у профессионального композитора, приглашённого Краевым (для «полной картины талантов»), пошли мурашки по коже. Но всё чаще в его глазах читалась отстранённость. Он говорил, что реальность стала «тонкой, как бумага», а за ней проступают «более плотные слои». Он начал путать сны и явь, потому что для его мозга разница становилась несущественной.

На десятый день произошёл инцидент.

Медсестра, Светлана, добрая и терпеливая женщина, вошла к нему в палату, чтобы взять анализ крови. Семёнов сидел, как обычно, неподвижно. Когда она приблизилась, он резко вскочил, отшатнулся, сбив со столика поднос с инструментами. Его глаза были полны животного, неконтролируемого ужаса.

– Не подходи! – закричал он. – Убери это! Убери это от меня!

– Алексей Дмитриевич, это я, Светлана! – испуганно сказала она.

– Я знаю кто ты! – его голос сорвался на визг. – Я знаю всё о тебе! Твой отец бил тебя ремнём в детстве, и шрам на левой лопатке до сих пор ноет перед грозой! Ты украла деньги у подруги в институте и ненавидишь себя за это! Твой сын курит травку за гаражами, и ты чувствуешь её запах на его куртке, но боишься говорить! Я ВИЖУ ЭТО ВСЁ! КАЖДУЮ ГРЯЗНУЮ, МЕЛКУЮ ТАЙНУ! КАЖДЫЙ СТРАХ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!