Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 35)
Азиадэ закрыла книгу. Еще совсем недавно она сама выходила на пляж, сгорая от стыда оттого, что посторонние мужчины смогут увидеть ее полуобнаженное тело. Нет, Хаса не был порочным. Он просто был франком, как те рыцари, которых высмеивал воин Усама. Ничто в нем не напоминает его предков, которые жили в Сараеве и оберегали своих жен. Он стал частью мира, в котором родился и в котором чувствовал себя хорошо. И нет его вины в том, что Азиадэ понимает рыцаря Усаму и смеется над франками, которые уходят, оставляя своих жен одних разговаривать с чужими мужчинами.
Азиадэ задумалась. Огромная пропасть отделяет ее от мира Хасы, и нет моста через нее. И в этом нет вины Хасы. Несправедливо наказывать его, если все люди вокруг поступают так же. Азиадэ вздохнула: нет, Хаса не тот человек, который может стать отцом ее детей. Она взглянула на «Книгу назиданий».
Как в каком-то сказочном хороводе представила она себя идущей рядом с воином Усамой ибн Мункызом, отцом и османским принцем, который находится сейчас в оазисе и называет себя Джоном Ролландом. Она словно воочию увидела этот волшебный хоровод, который тянулся через столетия и обхватывал землю, как обручальное кольцо обхватывает безымянный палец.
Как загадочно переплетаются мысли людей, их сны и воображение.
В берлинском кафе «Ватан» за чашкой остывающего кофе сидит старый паша, уставшими глазами смотрит он на индийского профессора у стойки и думает о принце, который оказался слишком слаб для того, чтобы завоевать его дочь, и о своей дочери, которая живет с неверным и все еще не забеременела.
В своей ординаторской на низком круглом стуле сидит доктор Хаса. Богатая полячка жалуется ему на рефлекторный невроз. Он обрабатывает киллиановы точки и думает об Азиадэ, которая в соседней комнате читает непонятную арабскую книгу и громко смеется. Он думает о ней с большой любовью и некоторой тревогой, ведь ей всего двадцать один год и она дикарка, которой нужно управлять в мире европейских традиций.
На террасе кафе на Ринге сидит Марион. У нее красивое загорелое лицо, и она надменно наблюдает, как облетает с деревьев листва, и думает о том, что лето уже прошло, о Фрице, который ее бросил, о своей впустую растраченной молодости. Еще она думает о Хасе и его молодой красивой жене, которую она встретила в Земмеринге в тот злополучный день, когда к ней в номер ворвался ненормальный, называвший себя принцем и пытавшийся увести ее с собой. Она печально улыбается и качает головой. Этот ненормальный, возомнивший себя принцем, был счастливее ее, молодой, красивой, впустую растратившей свою молодость.
А в нескольких кварталах, на Грабене, в прокуренном игровом зале одного из кафе сидит доктор Курц. Лица посетителей бледны, женщины наряжены. Доктор Курц отложил карты и откинулся на спинку кресла.
– А все-таки у коллеги Хасы очень красивая жена, – говорит он сидящему рядом доктору Заксу.
– Да, очень красивая, – подтверждает доктор Закс.
– Но с такими странными нравами. Я не понимаю Хасу, о чем можно говорить с этой женщиной. Стена! Совершенно иной мир! Можете считать как угодно, коллега, но все-таки азиаты очень отличаются от нас. И никакое воспитание тут не поможет. Разве я не прав? Когда эта женщина сидит, тупо глядя перед собой, меня охватывает ужас за Хасу. Трудно себе представить, на что способен этот незнакомый нам менталитет. С таким же успехом можно жениться на эскимоске или негритянке. Ей место в гареме, в окружении паши, принца. Кстати, у меня в Земмеринге недавно был такой случай… Один сумасшедший заявил, что он турецкий принц. Это как раз для фрау Хасы. Ха-ха-ха!
Доктор Курц смеялся, а перед воротами Гадамеса на широкой каменистой поляне сидел Джон Ролланд, ничего не подозревающий о мыслях, таинственным образом вьющихся вокруг его особы, о людях в далеких странах, неведомым, загадочным образом связанных с ним. Он сидел на небольшом камне. Перед ним раскинулась унылая, знойная и каменистая Сахара. Ветер веял над пустыней, подобно горячему дыханию невидимого гиганта. Перед Ролландом возвышался каменный идол Эль-Эснама – таинственные ворота Сахары, древние, ветхие, загадочные, будто оставленные здесь циклопом.
Справа и слева простирались убогие шатры племени тарки. Перед ними сидели укутанные с головы до ног крепкие худощавые мужчины и с презрением смотрели на чужака. Выжженная земля пахла гарью. Где-то вдали к тунисской границе тянулся караван.
Издалека верблюды были похожи на песок, развеянный ветром. Они несли золотую пыль из Тимбукту, ароматические масла из Гата, слоновую кость и перья страуса с далекого юга.
Стройная женщина, без чадры и с открытой грудью, показалась у входа в шатер. Она подошла к Ролланду. Ее огромные темные глаза смотрели вдаль, на пылающую гладь песка и камней, она вдохнула горячий воздух и сказала:
– Красиво здесь, чужеземец. Нигде больше в мире нет такой красоты.
– Да, – ответил Ролланд и посмотрел на женщину со смуглым лицом и обнаженной грудью. – Ты из племени тарки, где женщины правят мужчинами?
Она кивнула и заговорила:
– Много лет назад в нашем племени произошел спор между мужчинами и женщинами. Женщины покинули своих мужей и уехали от них, вооруженные и на верблюдах. Мужчины преследовали их. Произошла страшная битва, в которой мы, женщины, победили. С тех пор власть принадлежит нам, и мы одели мужчин в чадру в знак их покорности. – Женщина замолчала, а потом гордо продолжила: – Так рассказываем мы чужакам, но это неправда. На самом деле никакого сражения не было. Просто мужчинам хорошо под защитой женщин. Мужчина без женщины жалок и беззащитен. Бессмысленно скитается он по пустыне, убивает и ворует, и никто не хочет видеть его лица. Дом и защиту обретает он в шатре женщины, поэтому мы и заслужили эту честь.
– Да, – сказал Джон, – жалок и беззащитен мужчина без женщины.
Он поднялся и пошел по каменистому полю. Горячий ветер обжигал ему спину. Он вступил в оазис. Узкие улицы словно склепы. Беспорядочными треугольниками возвышаются крыши домов. Негритянки с тремя синими полосками на висках проходили мимо, все еще немного сутулясь в память о рабстве.
У квадратного источника Айн-уль-Фрас шелестели пальмы. Пожилой мужчина со старческими слезливыми глазами сидел у водяных часов.
– Айн-уль-Фрас, – сказал он – это святой источник, названный в честь кобылы Пророка. Уже более четырех тысяч лет здесь эти часы, и ни разу они не останавливались.
Джон содрогнулся. Здесь, на краю земли, время исчисляется тысячелетиями.
Он пошел домой, в свою комнату. Сэм Дут уже спал. Печатная машинка была похожа на пасть какого-то зловещего чудовища с четырьмя рядами клыков. Джон разделся. Темнело. В оазисе царила вселенская тишина. Джон лежал в постели и широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту. Он был странником между мирами, вечно гонимым своим беспокойством, как мужчины из племени тарки, которые скитаются по пустыне, воруя и убивая.
Внезапно со стороны пустыни сначала тихо, а потом все громче послышались ужасные звуки. Джон прислушался. Крик и плач разорвали тишину комнаты. Казалось, что все демоны Сахары бились у порога дома. Джон вскочил с кровати. Далекий плач постепенно перерос в громкое рыдание.
«Рул, – подумал Джон, – ночной призрак пустыни, ужасный вихрь миллиардов песчинок, гонимый ночным холодным ветром». Ему стало жутко. Еще ребенком слышал он рассказы о страшных демонах пустыни. То ли няня ему рассказывала, то ли мать – он уже не помнил.
В древние времена, еще до того как в мир пришел Пророк, в Сахаре правили боги пустыни. Когда отряды Мухаммеда покорили мир, они изгнали богов пустыни, и те превратились в демонов. До полуночи в мире песков правит слово Пророка, а затем из песочных дюн восстают древние демоны. Со стонами и плачем проносятся они по пустыне, нападают на чужеземцев, совращают странников до часа утренней молитвы, которая гонит демонов обратно в пещеры.
Джон задрожал. Какая-то невидимая, мощная древняя сила влекла его наружу, к загадочным голосам ночи. Пустота комнаты давила на него.
Он вышел из отеля и глубоко, полной грудью вдохнул холодный воздух ночной Сахары. Луна освещала ветви пальм, а их тени были похожи на застывших гигантов. Джон шел по безлюдному оазису мимо священного источника, мимо рынка рабов с зарешеченными клетками.
Дойдя до водяных часов, он замер. Площадь была залита лунным светом. Справа возвышалась большая мечеть Джама-эль-Кабира. Голоса демонов замолкли вдалеке. Джон провел рукой по лбу. Ворота мечети были открыты, словно врата в вечность. Влекомый все той же силой, он вошел.
Внутренний двор был освещен светом керосиновых ламп. Колонны напоминали застывших рабов. Джон вздрогнул. Он не был в мечети с тех пор, как покинул родину. Он разулся. На коврике сидел старец и читал Коран. В мерцающем свете ламп он был похож на мумию. Мумия поднялась и поклонилась.
– Я хочу помолиться, – сказал Джон.
Старец зашевелил сухими губами.
– Здесь, – промолвил он, указав на кафедру, – это Кибла – направление молитвы. Если ты будешь молиться, то и я с тобой. Я – имам этой мечети.
Джон не слушал его, он преклонил колени, и все вокруг исчезло, словно погрузилось в пропасть небытия. Джон коснулся лбом пола, губы зашептали полузабытые слова. Он не помнил, сколько молился, час или больше. Время измерялось тысячелетиями. Потом он сидел, скрестив ноги, на ковре, устремив взор на мерцающий свет и ощущая в душе покой. Ему казалось, что он растворился в тишине старой мечети.