Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 37)

Сорок градусов в тени, с удивлением подумала она и посмотрела в окно. Там шел снег. Белые хлопья медленно опускались на асфальт. Ветви деревьев, склоняясь под тяжестью снега, приветствовали дома. Трудно было себе представить, что где-то на земле было место, где солнце, как желтый факел, висит на небе, а по пустыне носится песчаный ураган.

Азиадэ погладила письмо. Нет, она бы не обращалась к Джону ни письменно, ни в случае его приезда в Вену. Пусть он, хоть сто раз распростершись у трона Аллаха, ведет мудрые беседы с сомнительными потомками Пророка.

Прошло четыре месяца, с тех пор как Джон Ролланд сидел перед ней с гордым лицом и повисшими руками. За это время с веток венских деревьев слетели листья, осенняя листва хрустела под ногами, словно песок в пустыне, потом белые хлопья падали с неба и земля стала белой.

За это время Ахмед-паша Анбари гостил у своей дочери в Вене одну неделю и выразил крайнее неодобрение тем, что она отвергла принца и все еще не была беременна. В эти четыре месяца Хаса один раз собрался съездить с Азиадэ в Тироль. В руках у него были две длинные темные доски и палки, о назначении которых Азиадэ имела весьма смутное представление. В Тироле она куталась в меха и зубы ее стучали уже при одном только виде снежных полей. Она сидела в гостиничном номере у горящего камина и с ужасом смотрела в окно. А там Хаса бросил деревянные доски на снег, встал на них, взял в руки две палки и помчался с бессмысленной скоростью по горам и долинам, ежесекундно рискуя сломать себе шею. На нем был шарф, круглая мягкая шапочка, а уверенность движений придавала его облику особую красоту и мужество.

Азиадэ смотрела на него и была горда тем, что он, до тех пор пока она сама этого хочет, будет ее мужем. И все же, сидя у горящего камина, она дрожала от холода и думала о доме, который должна была построить для принца и в котором до сих пор не был заложен ни один камень. Хаса был, конечно же, достойным и красивым мужчиной, но точно не был ее домом.

Четыре месяца пролетели быстро и однообразно, и лишь один раз в течение одной недели обстановка в доме Хасы накалилась. Азиадэ все помнила: стояла середина декабря, Хаса пришел из больницы в хорошем настроении.

– Скоро Рождество, – сказал он, и его лицо сияло, как у маленького ребенка, – я достану к этому дню елку и украшения.

– Не надо, – ответила ему Азиадэ, – я не хочу этого.

Хаса был поражен.

– Рождество, – стал он объяснять, – ты вообще понимаешь, что это значит? Елка с яркими свечами и игрушками и под елкой подарки. Когда я был еще маленьким, ко мне всегда приходил Санта-Клаус с длинной белой бородой и я верил в то, что он настоящий. Ты что, не знаешь, что такое Рождество?

– Я прекрасно знаю, что такое Рождество. Это самый важный праздник христиан, но ты же знаешь, что твоя жена мусульманка и ты, вообще-то, тоже. Мы не должны праздновать Рождество.

– Но, дитя мое, – Хаса негодовал, – Рождество – это же Рождество. Как ты не понимаешь? Я праздновал его всю свою жизнь!

– Ладно, – сказала Азиадэ, – покупай себе рождественскую елку. Я поеду на неделю к отцу в Берлин. В Берлине есть одна мечеть, а я там давно не была.

Хаса очень рассердился. Он метался по комнате, рассказывал о своем детстве, осуждал дикую жизнь Азии и даже упомянул Марион, сказав, что хоть она и недостойная женщина, но тоже не имела ничего против Рождества.

– Она не была мусульманкой, – возразила Азиадэ, – почему она должна была быть против Рождества?

Но Хаса не слушал ее и долго говорил о елке, до тех пор, пока не пришел первый пациент и ему не пришлось идти в кабинет. После приема он, очень злой, ушел в кафе и поделился с доктором Матушеком своим горем.

– Ты понимаешь, – говорил он, недоумевая, – она не хочет ставить рождественскую елку. Она могла бы найти под ней чудесную меховую шубку. Ты можешь это понять?

– Она просто дикарка, – смеялся Матушек.

На следующий день все кафе уже знало, что жена Хасы запретила своему мужу покупать рождественскую елку.

Курц подошел с распростертыми объятиями к столу Хасы и участливо спросил:

– И что ты теперь будешь делать в рождественский вечер, бедняга?

А метрдотель услужливо поведал о том, что где-то в городе открыто кафе для бедолаг, которым некуда деться в рождественский вечер.

Хаса был вне себя. Но Азиадэ не сдавалась. На Рождество Хаса пошел к доктору Заксу, а Азиадэ провела весь вечер в одиночестве, сидя на диване, укутавшись в теплую шаль.

Всю неделю Хаса ходил надутым по квартире, но под Новый год он торжественно простил свою жену и в знак примирения преподнес ей шубу.

– Но если у нас будут дети, – сказал он серьезно, – мы будем справлять Рождество. Дети не должны расти дикарями.

– Конечно, – сказала Азиадэ, потому что она была миролюбивой женой, – конечно, если у нас будут дети…

Потом наступило время карнавалов. Вихрь роскошных балов захватил Хасу. Он достал себе календарь балов и размышлял:

– Бал в Опере, – шептал он, – Венский городской бал, Праздник Санкт-Гилгенера.

Перед восхищенными глазами Азиадэ раскрылась вся роскошь города. Она смотрела на оперный зал без привычных рядов стульев партера и с ложами, откуда сверкали драгоценностями женщины. Она смотрела на готическую строгость ратуши в праздничном украшении ночного освещения, она видела залы, в которых кружились коммерческие советники в крестьянских одеждах и жены адвокатов, втиснувшие свои ухоженные тела в платья простых деревенских девушек. Она не могла поверить в то, что где-то царит сорокаградусная жара и Джон Ролланд валяется в пыли перед троном Аллаха и беседует с писарем о святом Абдесаламе.

Хлопнула дверь. Хаса вернулся из больницы. Он вошел в комнату улыбаясь, явно в хорошем настроении, и погладил Азиадэ по голове. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Послезавтра Гшнас, – сказал Хаса, – мы, конечно же, пойдем туда.

Азиадэ рассмеялась. Слово «Гшнас» показалось ей смешным.

– Такого не может быть, Хаса, Гшнас – это не слово. Это же невозможно выговорить.

– Может быть, но каждый человек в Вене произносит его с любовью.

– Но ради бога, что же оно может означать?

Хаса с улыбкой покачал головой. Его жена была маленькой дикаркой. Она не знала, что такое Гшнас.

– Гшнас – это маскарад. Половина Вены переодевается в этот день и гуляет в Доме художников. На Гшнасе очень весело, и супруги не должны друг друга ревновать, а то может разразиться скандал. Ты оденешься баядеркой, а я неандертальцем.

Азиадэ смотрела на его сияющее лицо и улыбалась.

– Вообще-то, мне не нужно наряжаться, Хаса. Я и так уже с ног до головы переодета. Я ношу платья вместо широких турецких шальвар и шляпу вместо чадры. Нет, я точно не буду ревновать.

Хаса сидел возле нее и гладил ее лицо. Его рука была мягкой и теплой.

– Нам же хорошо вдвоем, Азиадэ, – вдруг сказал он, – хорошо, что мы поженились. Тебе хорошо со мной?

– Да, господин и повелитель. Ты хороший муж. Вряд ли бывают лучше. – Азиадэ замолчала. Хаса оставался верной машиной, чей механизм не был до конца понятен. – А ты никогда не тоскуешь по Сараеву, Хаса?

– По Сараеву? Нет. – Хаса рассмеялся. – Там живут одни дикари. Я знаю: когда ты так сидишь, уставившись перед собой, то ты думаешь о мечетях, фонтанах и колоннадах в мавританском стиле. Но в мечетях нужно сидеть на полу, вода в фонтанах непригодна для питья, и в арабесках мавританских колонн гнездятся скорпионы. Я бы сошел с ума на Востоке. Мир Востока болен и разрушен. Я много о нем думал и знаю о нем больше, чем ты думаешь. Там все равно что в преисподней. Узкие сырые улочки, дома, в которых невозможно жить, ковры с многочисленными бациллами. Трахома и сифилис в деревнях. Поножовщина как нормальное явление, грубые бродильные чаны в мрачной тени кафе. Все то, что облегчает жизнь на Востоке, пришло из Европы: поезда, машины, больницы. Человеку с самых древних времен угрожает природа, и он борется с ее мощью. Через покорение природы он выигрывает свою свободу и уверенность. В Европе это ему почти удалось. Бациллы оспы тоже являются силой природы, и в Европе человек ее победил. Мы победили холод, и в наших домах тепло, мы покорили моря и реки, время и расстояния. На Востоке человек полностью находится во власти стихии. Легкое дуновение ветра – и целые деревни вымирают от чумы. Стая саранчи, песочный шторм – и целые провинции вынуждены голодать. Я знаю: на Босфоре возвышаются дворцы пашей, а целые городские кварталы ежегодно уничтожаются пожарами. И все потому, что человек на Востоке еще не научился управлять природой. Поэтому он молится своему Богу, который только наказывает и судит, но не любит. Нет, Восток все равно что ад, потусторонний мир, полный скорби, бессилия и боли. Я счастлив, что живу в мире, который сумел укротить природу…

Он собрался говорить дальше, но тут открылась дверь и вошел толстый баритон, умоляюще протягивая Хасе руки.

– Господин доктор! – закричал он. – Я жду уже целый час. У меня ужасный синусит. Я не могу произносить «м», а вы здесь нежитесь со своей женой. Вы злой человек.

– Мы немедленно идем укрощать синусит! – воскликнул Хаса, вскочив с места и направившись в кабинет.

Азиадэ осталась одна. Слова Хасы звучали у нее в ушах приглушенными ударами молота. Все, что он говорил, было правдой. Восточный человек просто жалок, беден и беззащитен перед властью стихии. И все-таки: все в ней тосковало по спокойному достоинству родной жизни, по скудным домишкам, по миру мудрых дервишей и тихому благоговению, по миру, в котором никто не отважился бы врываться в комнату, где мужчина и женщина углубились в беседу.