Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 12)

– Перикл Хептоманидес, – закричал он. – Сколько раз я говорил тебе, что таким письмам место в корзине!

Пьяный продюсер залепетал на иностранном, но абсолютно понятном обоим языке, что-то вроде «ваше высочество».

– Идиот! – крикнул Джон Ролланд и бросил трубку.

Он раздраженно расхаживал по комнате взад-вперед, искоса поглядывая на письмо. Потом решительно вскрыл его и стал читать красиво выведенные турецкие строчки, недоуменно качая головой.

«Анбари, – думал он, – был такой министр. У него есть дочка. Ах да! Кажется, об этом был разговор».

Он закрыл глаза и на секунду погрузился в иной, давно уже канувший в небытие мир. Потом снова покачал головой и сел за письменный стол. Он писал по-турецки, справа налево, странным образом напоминая при этом больную обезьяну. Он выглядел подавленным, его нос выступал вперед, как у хищной птицы. Он писал: «Дорогая Азиадэ! Я больше не тот, кем был раньше, и желаю Вам, чтобы Вы тоже перестали быть той, кем были раньше. Наш господин и император обвенчал нас с вами, но это было в другой жизни. Ваша совесть может быть чиста, потому что меня больше нет. Так что Вы абсолютно свободны. Не все то грех, что им называют. Но я, может быть, и заблуждаюсь, потому что я больше не я. Вы изучаете жизнь моих предков и все-таки тоскуете по мне. Это удивляет меня. Сделайте милость, считайте, что меня больше нет. Если же мне суждено когда-нибудь снова появиться, я позову Вас, но лучше Вам на это не надеяться. Будьте счастливы. Не подписываюсь, потому что меня не существует».

Ролланд запечатал конверт и опустил его в почтовый ящик на этаже.

– Очень удобно, – проговорил он при этом, и неясно было, что конкретно он имел в виду – близость почтового ящика или незнакомую девушку, которую зовут Азиадэ и которая изучает жизнь его предков.

Потом он разделся и лег в постель. Но перед этим, чувствуя подкрадывающуюся боль, быстро выпил еще порцию виски.

«Гавайи, две тысячи метров. Да».

– Да, – произнес Ахмед-паша и обнял доктора Хасу. – Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я отдаю вам свою дочь, хотя она была предназначена другому. Да поможет вам Аллах быть Ему верным слугой, это не так просто. Подарите ей много детей, она будет счастлива. Я хорошо воспитал ее, и она знает, как себя вести. Оттолкните ее, если это не так.

Он еще раз обнял Хасу, незаметно всхлипнув при этом.

Счастливый Хаса смущенно смотрел на него.

Глава 8

Азиадэ лежала на спине. Когда Хаса, напоминающий ей большого, беззащитного ребенка, склонился над ней, она ощутила запах его кожи, его дыхание. Ее большие серые глаза были полны желания и страха. Губы Хасы приближались, становясь все больше и больше. Они касались губ Азиадэ, ее лица и продолжали неудержимо расти, и ей уже казалось, что все ее тело исчезает в тонкой расщелине его губ. Его руки скользили по ее шее, рукам, и тело ее отвечало на его ласки. Она отвернула лицо.

– Азиадэ, – прошептал Хаса, обняв ее, и она, обхватив его голову обеими руками, прижалась пылающей щекой к его лбу. Теперь его тело было совсем близко. Он осыпал ее поцелуями, она слышала его дыхание, и ей вдруг показалось, что она перенеслась в какой-то другой, незнакомый ей мир, где все воспринимается острее и ярче, чем в реальном мире. Хаса, как могущественный колдун, обладающий некой таинственной силой, повелевал ею, а она была не в состоянии ему противостоять. Она чувствовала прикосновение его крепких рук и вдруг резко приподнялась, уткнувшись головой ему в грудь.

– Хватит, – серьезно сказала она и облегченно вздохнула.

Хаса встал и смущенно посмотрел на Азиадэ. Он и сам не знал, как оказался на диване, так неприлично близко к этим серым глазам, которые сейчас, неодобрительно улыбаясь, смотрели на него. Зато Азиадэ – знала. Мурлыча какую-то непонятную нудную песню, она опустила подбородок на колени и посмотрела на Хасу снизу вверх. Она ведь появилась на свет в сладких водах Стамбула, она знает толк в любви, ее формах и проявлениях.

В комнате Хасы стало совсем темно, он включил маленькую настольную лампу и стал рассказывать Азиадэ о том, что хотел бы поехать в свадебное путешествие в Италию.

– Я не поеду ни в какую Италию, – сказала она, подняв голову. – После свадьбы мы поедем в Сараево.

– В Сараево? Почему именно в Сараево? – искренне удивился Хаса.

– Так, – ответила Азиадэ.

Так оно и будет, потому что глаза у нее серые, а Хаса всего лишь мужчина. Азиадэ потерлась подбородком о колени, с тоской вглядываясь в темноту.

– Моя няня, – проговорила она, и ее зрачки вдруг расширились, – моя няня рассказывала мне, что, когда хромой Тимур пересек Сиваш, он собрал самых смелых своих воинов и самых больных из прокаженных и приговорил их к смерти, с тем чтобы одни не заражали других своей смелостью, а другие – болезнью. Он приказал закопать их живьем. Им привязывали головы между бедер, связывали по десять, бросали в яму и закапывали. Няня рассказывала мне это, чтобы я никогда не была ни слишком смелой, ни слишком беззащитной. Но, боюсь, это мне не помогло.

– Ты будешь мне верна? – спросил Хаса, потому что просто не знал, о чем еще спросить, и потому что у него было прошлое.

Азиадэ подняла голову и гордо ответила:

– Ты можешь взять сто самых красивых мужчин в мире и высадить меня с ними на необитаемый остров. Возвращайся через десять лет, и ты увидишь, что ни один из них мной не овладел. Мужчина и женщина – как две половинки ореха в одной скорлупе, это сказал еще мудрый Саади.

Она с решительным видом села на диван по-турецки.

– Измены происходят только в романах, а не в жизни. Можешь быть уверен, я буду тебе верна.

– Ты так сильно меня любишь? – Хаса был искренне взволнован.

Азиадэ, улыбаясь, наклонила голову:

– О любви не говорят устами, о любви говорят руки, глаза, фата, которая спадает в брачную ночь. Поцелуй не является надгробной надписью – это еще великий Хафиз сказал.

– Одно сказал Саади, другое – Хафиз, а что говорит Азиадэ? – буркнул Хаса.

Азиадэ встала и запрыгала по комнате на одной ножке.

– Азиадэ ничего не говорит. Азиадэ не говорит о любви. Она любит.

Она прошла в угол комнаты, подняла руки и стала на голову так, что ее ноги свечкой вытянулись в воздухе. Пройдя по всей комнате на руках, она, запыхавшись, снова встала на ноги.

– Вот так люблю я тебя, – довольно сказала она, – очень.

– Тебе придется проделать то же самое в Вене на Ринге, когда мои друзья спросят тебя, любишь ли ты меня.

Ресницы Азиадэ дрогнули.

– Ты думаешь, что твои друзья будут спрашивать меня, люблю ли я тебя?

– Я просто уверен в этом.

– Я откушу нос каждому, кто меня об этом спросит. Это никого, кроме нас, не касается.

Она встала перед Хасой и, взяв его руку, шутливо, с мольбой в голосе попросила:

– Ах, Хаса, разреши мне надеть чадру. Так будет лучше.

Хаса засмеялся. Азиадэ тряхнула его за плечо.

– Нечего смеяться, – сердито сказала она, – тебе достается очень хорошая жена.

Она побежала в переднюю, стала надевать пальто.

По дороге в кафе, где ее ждал Ахмед-паша, она крепко сжимала сумочку, в которой лежало письмо от несуществующего изгнанного принца, который не хочет подписываться своим именем.

Она вошла в кафе и села за мраморный столик. Сложив руки на столе, Ахмед-паша глядел маленькими черными глазками на Азиадэ и что-то говорил, а она думала об изгнанных принцах, о Хасе, об императорском городе Вене, о врата которой разбилась мощь Османов.

– Да, – сказала она, глядя прямо перед собой, – я люблю его, – и упрямо сжала губы.

– Никто не знает, что ему предписано судьбой, – вздохнул паша, – если он завтра потеряет ногу или рассудок, деньги или пыл любви? Что ты тогда будешь делать?

– Я все равно буду любить его и буду ему хорошей женой.

– Случается, что мужчины иногда бывают своенравны или их одолевает грусть. Женщинам нелегко приходится, когда Аллах испытывает их мужей.

Азиадэ немного подумала и заключила:

– Когда он станет невыносимым, я ненадолго запру его, а сама поиграю с его детьми. У него будет много детей, нам никогда не будет скучно.

Паша одобрительно посмотрел на дочь. «Она умная женщина, – подумал он, – и знает, как себя вести».

– Мужчины легкомысленны, – продолжил отец, – а нынешние мужчины часто не придерживаются обычаев. Немыслимые злодеяния случаются сегодня в семьях. Есть мужчины, которые растрачивают свое семя на других женщин, а не на тех, которые даны им Всевышним.

– Я знаю, – кивнула Азиадэ, – это называется прелюбодеяние. Но с людьми такого не случается. Так ведут себя звери, а Хаса – образованный человек.

Она беззащитно пожала плечами и стала рассеянно разглядывать столик. Ахмед-паша откашлялся. У него очень хорошая дочь, но среди людей так много животных, а она так молода, так беззащитна и неопытна.

Азиадэ как будто прочитала его мысли.

– Мне было пятнадцать лет, когда мы покинули Стамбул, – сказала она, краснея. – Я должна была выйти замуж за принца и была к этому подготовлена. Евнухи поведали мне, что связывает оба пола между собой. Так что я могу равняться с женщинами неверных.

Она гордо подняла голову, лицо ее побледнело. Паша смутился. Аллах свидетель – он недооценивал свою дочь. Хаса не предаст ее. Потом он наморщил лоб, отчего его лицо приобрело решительное выражение.

– Мы воинственный народ, – проговорил он, – нас было всего четыреста сорок четыре человека, когда Эртогрул повел нас в Анатолию. Но мы были храбры и отчаянны, поэтому Аллах дал нам власть над половиной мира. Наши женщины должны быть красивыми, храбрыми и умными, они не имеют права плакать. Не забывай этого. У женщины только одна обязанность – служить мужу и воспитывать детей. Мужчина же имеет еще и другие обязанности – он должен сражаться, чтобы защищать свой дом, и сегодня так же, как и в древности. Поэтому он не может никогда полностью принадлежать женщине. Это нужно знать, чтобы быть счастливой. Но умная женщина и служит, и повелевает – кто рожден властвовать, будет властвовать и под чадрой. – Паша на мгновение умолк, уйдя в свои мысли и воспоминания, а потом уверенно закончил: – Самое дорогое, что есть у человека, – это добродетельная жена. Это сказал еще Пророк. Ты меня не опозоришь. Но если на твою голову падет позор, то приходи ко мне, я сам убью тебя. Я не хочу, чтобы это сделал неверный. Помнишь ли ты свою мать?