Курбан Саид – Али и Нино (страница 19)

Двоюродные братья молча потягивали вино. Я уставился на пол.

«Багратиони, – думал я, – самый древний и благородный род в христианстве. Седовласый прав. Грузия находится в раскаленных клещах».

Послышался еще один голос:

– У него остался сын Теймураз Багратиони, настоящий князь. Кому-то удалось спасти его.

Вновь воцарилось молчание. Мекиссе все еще стоял тенью у дверей в той же позе пророка. Затем вмешался Додико. Он вытянулся и довольно зевнул:

– В какой же прекрасной стране мы живем. Серные бани и город, война и кахетинское вино. Взгляните на Алазань, стекающую по равнине! Как же замечательно быть грузином, даже если Грузия находится на грани смерти. В вашем голосе слышится безнадежность. Но на земле царицы Тамары всегда так было. Несмотря на все это, наши реки продолжают течь, наши виноградники растут, а люди танцуют. И вообще Грузия – справедливая страна. Она останется такой, несмотря на всю безнадежность.

Молодой и стройный, с веселыми глазами и бархатной кожей, потомок певцов и героев, он поднялся. Седовласый в углу довольно улыбнулся:

– Ей-богу, пока у нас такая молодежь…

– Али-хан, не забудь, что сегодня ты приглашен к Дшакелисам в Каджори, – сообщил мне Вамеш.

Мы поднялись, оделись и вышли. Фаэтонщик погнал лошадь, и Вамеш принялся повествовать:

– Дшакелисы – потомки старинного дворянского рода…

– Я и не сомневался! – весело рассмеялся я, вновь почувствовав себя счастливым.

Глава 15

Мы с Нино сидели в кафе «Мефистофель» на Головнинской улице, созерцая гору Давида с большим монастырем. Родня Нино решила дать нам передышку. Я знал, о чем думает Нино. Там, на вершине горы Давида, находилась могила, у которой мы побывали. В могиле той покоился поэт и царский посланник Александр Грибоедов. Эпитафия на надгробии гласит: «Ум и дела твои бессмертны, но почему пережила тебя любовь Нино?»

Ее звали Нино Чавчавадзе. Нино было шестнадцать лет, когда министр и поэт взял ее в жены. А Нино, сидящая рядом со мной, приходилась ей внучатой племянницей. Той Нино было семнадцать лет, когда толпа тегеранцев окружила дом русского министра с криками: «О Али Салават, о святой Али!» У министра в распоряжении были лишь короткая сабля и револьвер. Кузнец с улицы Сули-Султан размозжил ударом молота грудь министра. И даже несколько дней спустя на улице все еще валялись куски человеческой плоти и голова, обглоданная собаками. Это было все, что осталось от Александра Грибоедова, поэта и царского посланника. Фатали-шах Каджар был доволен. Такой исход осчастливил и его наследника – Аббас-мирзу. Мудрец и фанатик, Меши-ага, участвовавший в подстрекательстве к этому бунту, получил большое вознаграждение, а моему прадеду Ширванширу было даровано поместье в Гилане.

Все это случилось сто лет тому назад. Сейчас же мы сидели на террасе «Мефистофеля» – я, Ширваншир, и она, Нино, внучатая племянница Грибоедова.

– Мы должны быть кровными врагами, Нино, – произнес я, кивнув в сторону горы. – Ты поставишь мне такой же красивый надгробный камень, как на той вершине?

– Может быть, – ответила Нино. – Если будешь себя хорошо вести, может, и поставлю.

Она допила кофе.

– Хватит болтать. Пошли гулять, – поторопила она меня.

Я поднялся. Нино любила этот город, как дитя свою мать. Мы прошлись по Головнинской и поднялись в старый город. Нино остановилась перед древней сионской церковью. Мы вошли в темное сырое помещение. Высоко над алтарем висел крест, изготовленный из виноградной лозы. Его принесла святая Нино, вернувшись из своего паломничества на Святую землю. Нино опустилась на колени, перекрестилась и подняла голову к иконе своей святой покровительницы.

– Святая Нино, прости меня, – прошептала она. В тусклом свете, проникавшем через церковные ставни, я увидел в глазах Нино слезы.

– Пойдем, – произнес я.

Она поднялась и покорно последовала за мной. Мы молча спустились по улице.

– О каком прощении ты просила у святой Нино? – не выдержав, спросил я.

– Я просила ее простить мне тебя, Али-хан.

Голос ее прозвучал грустно и устало. Гулять с Нино по улицам Тифлиса было не так-то и весело.

– Почему меня?

Мы дошли до Мейдана. В кофейнях или посреди улицы сидели грузины. Откуда-то раздавались звуки зурны, а внизу Кура торопливо неслась в свое русло. У Нино был отрешенный вид, словно она металась в поисках своего «я».

– Тебя, – повторила она, – и все, что произошло.

До меня стал доходить смысл слов, но я все равно спросил:

– Что ты сказала?

Нино остановилась. По ту сторону площади возвышался кафедральный собор Кашвети, построенный из девственно-белых и нежных камней.

– Пройдись по Тифлису. Увидишь ли ты женщин в чадре? Нет. Присутствует ли здесь азиатский дух? Нет. Здесь другой мир, и он отличается от твоего. Широкие улицы, открытые души. Я чувствую себя такой разумной в Тифлисе, Али-хан. Здесь нет фанатических придурков вроде Сеида Мустафы и болванов вроде Мухаммеда Гейдара. Жизнь здесь легка и весела.

– Но эта страна находится между молотом и наковальней, Нино.

– Именно поэтому, – продолжала она, ступая по булыжной мостовой. – Именно поэтому страна была семь раз разрушена Хромым Тимуром, турки, иранцы, арабы и монголы опустошили нашу страну. Но мы выдержали. Они разорили, ограбили и погубили Грузию, так и не овладев ею. Святая Нино принесла сюда виноградную лозу с Запада, и мы принадлежим именно к Западу. Мы не азиаты. Нам просто суждено было родиться на самом краю Восточной Европы. Ты сам, конечно, это понимаешь.

Она участила шаг и по-детски нахмурила бровь:

– И только благодаря нашему сопротивлению набегам Тимура, Чингисхана, шаха Аббаса, шаха Тахмасиба и шаха Исмаила, только благодаря такому сопротивлению родилась я, твоя Нино. И вот сюда приезжаешь ты, без меча, без слонов и воинов, оставаясь при этом все равно наследником кровавых шахов. Мои дочери будут носить чадру, а когда Иран вновь станет точить свой меч, мои сыновья и внуки в сотый раз разрушат Тифлис. О Али-хан, наше место на Западе.

Я взял ее за руку:

– Что я должен сделать для тебя, Нино?

– Ох, – вздохнула она. – Я так глупа, Али-хан. Я хочу, чтобы ты полюбил широкие улицы и зеленые чащи, хочу, чтобы больше понимал в любви, а не цеплялся за обваливающиеся стены азиатских городов. Я так боюсь, что через десять лет ты превратишься в набожного лицемера, проводящего свои дни в гиланском поместье, а проснувшись однажды утром, выдашь мне: «Нино, ты всего лишь поле». Ответь мне: за что ты меня любишь?

Тифлис совсем сбил с толку Нино. На нее, казалось, опьяняюще действовал влажный воздух вокруг реки Куры.

– За что я люблю тебя, Нино? За то, какая ты есть, за твой голос, за твой аромат, за походку. Как еще тебя убедить? Я люблю всю тебя. Любовь – она одинакова: и в Грузии, и в Иране. Здесь, на этом месте, тысячу лет тому назад ваш Руставели пел о своей любви к царице Тамаре. И песни этого великого поэта очень похожи на иранские рубаи. Нет Грузии без Руставели и Руставели без Ирана.

– Здесь, на этом месте, – задумчиво произнесла Нино. – Но может, здесь стоял и Саят-Нова – великий поэт, воспевавший любовь грузин и обезглавленный шахом.

Сегодня мою Нино невозможно было остановить. Прочувствовав разлуку, она прощалась со своей родиной и больше, чем когда-либо, проявляла свою любовь к Грузии.

– Ты любишь мои глаза, мой нос, мои волосы, Али-хан. Но не забыл ли ты о душе моей: ты любишь ее?

– Да, я и душу твою люблю, – устало сдался я.

Странно. Когда Сеид Мустафа говорил о том, что у женщин нет души, я всегда смеялся. Вопрос же о душе, заданный Нино, почему-то раздосадовал меня. Что собой представляет женская душа? Она должна быть довольна тем, что мужчина отказывается постичь всю эту бездну.

– А ты меня за что любишь, Нино?

Она вдруг расплакалась прямо посреди улицы. По щекам ее текли слезы, придавая лицу детское выражение.

– Прости меня, Али-хан. Я люблю тебя за то, какой ты есть. Но я боюсь твоего мира. Я сошла с ума, Али-хан. Только посмотрите на меня! Стою посреди улицы со своим женихом, обвиняя его во всех бедах, наделанных Чингисханом. Прости свою Нино. Как же глупо взваливать на тебя ответственность за то, что мусульмане убивали грузин. Я больше никогда не буду себя так вести. Но ведь я, твоя Нино, я тоже частичка той ненавистной Европы, а здесь, в Тифлисе, я особенно глубоко это ощущаю. Мы любим друг друга. Но я люблю и леса, и луга. Ты же любишь холмы, скалы и песок. Именно поэтому я так боюсь тебя, твоей любви и твоего мира.

– И!.. – переспросил я, придя в замешательство. Я не мог понять, что она хотела этим выразить.

Нино вытерла слезы и, склонив голову, улыбнулась:

– И… через три месяца мы поженимся, что же еще тебе надо?

Нино могла смеяться и плакать, любить и ненавидеть одновременно. Она простила мне все нашествия Чингисхана и вновь полюбила меня. Схватив за руку, она потащила меня через мост Вери к лабиринту базара. Это была символическая просьба о прощении. Базар был единственным восточным местом в европейском Тифлисе. Толстые продавцы ковров, армяне и иранцы, вывешивали здесь пестрое великолепие иранских сокровищ. В полутьме лавок красовались медные чаши с выбитыми на пожелтевшей поверхности мудрыми изречениями. Какая-то курдская девушка со светлыми серыми глазами предсказывала судьбу и, казалось, сама дивилась своей проницательности. У дверей винных лавок или кафе толпились многочисленные местные бездельники и бродяги, обсуждая под палящим солнцем все и вся. Этот город с населявшими его восьмью десятками различных народов, говоривших на разных языках, имел резкий запах, который мы вдыхали, проходя через узкие улочки. Грусть Нино мигом растворилась в многоцветном базарном гаме. Армянские коробейники, курдские гадалки, иранские повара, осетинские священники, русские, арабы, ингуши, индусы выбрали Тифлис местом встречи. Из какой-то лавки доносился гул. Выстроившиеся в круг торговцы наблюдали, как ругаются ассириец и еврей.