Курбан Саид – Али и Нино (страница 20)

– Когда мои предки захватили в плен и увели в Вавилон твоих предков… – доносились до нас обрывки фраз.

Толпа разрывалась от смеха. Смеялась и Нино – над евреем, над ассирийцем, над базаром и над пролитыми слезами.

Мы прошли дальше и вновь очутились у кафе «Мефистофель» на Головнинской.

– Зайдем еще раз? – спросил я, не зная точно, чем заняться.

– Нет. Давай поднимемся в монастырь Святого Давида и отметим наше примирение.

Мы свернули на боковую улицу, которая вела к фуникулеру. Маленький красный вагончик стал медленно поднимать нас в гору. Когда город исчез из виду, Нино рассказала мне историю создания этого известного монастыря:

– Много лет тому назад на этой горе жил святой Давид. А внизу, в городе, жила царевна, влюбленная в князя. И вот однажды она забеременела. А князь, узнав об этом, бросил ее. Когда разъяренный отец спросил у нее имя соблазнителя, царевна испугалась и соврала, что это был святой Давид. Разгневанный царь велел привести к нему во дворец святого. И там, в присутствии всех, царевна во всеуслышание повторила свое обвинение. Святой Давид коснулся ее тела своим посохом, и произошло чудо. Ребенок во чреве матери назвал имя истинного соблазнителя. Затем святой воздел руки к небу, и царевна родила камень. Этот камень и по сей день лежит тут, и из него бьет источник Святого Давида. Бесплодные женщины совершают в этой воде омовение.

Затем она задумчиво добавила:

– Как хорошо, Али-хан, что святой Давид умер и исчез его посох. Мы доехали до монастыря.

– Ты хочешь пройти к источнику, Нино?

– Нет. Думаю, мне лучше подождать еще один годик.

Мы стояли у стены, окружавшей монастырь, наслаждаясь панорамой города. Долина Куры была окутана голубым туманом. На фоне крыш церковные купола выглядели как одинокие острова. В восточном и западном направлениях простирались тифлисские дачи. Вдалеке возвышался Метехский замок, в котором когда-то жили грузинские князья, а сейчас содержались инакомыслящие кавказцы, осмелившиеся выразить недовольство политикой Российской империи. Нино отвернулась. Ей было трудно сочетать верность царю с видом позорно знаменитого места пыток и смерти.

– Там есть кто-нибудь из твоей родни, Нино?

– Нет, но там следовало бы находиться тебе. Пошли, Али-хан.

– Куда?

– Давай навестим могилу Грибоедова.

Мы свернули за угол и остановились у заброшенного надгробия: Нино подобрала какой-то камешек и быстро прилепила его к надгробию. Камешек упал и куда-то покатился. Нино густо покраснела. По старым тифлисским поверьям, если девушка приложит к влажному надгробию камешек и тот не упадет, быть ей замужем в том же году. Ее же камешек скатился. Я взглянул на смущенную Нино и рассмеялся:

– Ты только погляди. До нашей свадьбы осталось три месяца! А ведь прав был пророк, говоря: «Не веруй в мертвых идолов».

– Ну да, – согласилась Нино.

Мы вернулись к фуникулеру.

– Чем мы займемся после войны? – спросила Нино.

– После войны? Тем же, что и сейчас. Будем прогуливаться по улицам Баку, навещать друзей, ездить в Карабах и воспитывать детей. Все будет замечательно.

– Я хотела бы съездить в Европу.

– Конечно. Мы съездим в Париж, Берлин, куда бы ты ни пожелала, на всю зиму.

– Да, на зиму.

– Нино, если ты не хочешь больше жить в Баку, мы можем перебраться в Тифлис.

– Спасибо, Али-хан. Ты так добр ко мне. Но я предпочитаю остаться в Баку.

– Нино, я думаю, нет города краше Баку.

– Да? А много ли ты городов видел?

– Нет. Но если хочешь, мы отправимся в кругосветное путешествие.

– Ага. И все это время ты будешь рваться назад к старой крепостной стене и задушевным беседам с Сеидом Мустафой. Но ничего. Я люблю тебя таким, какой есть.

– Ты права, Нино, я люблю нашу родину, наш город: каждый камешек, каждую песчинку его степей. Я знаю, что такая любовь может показаться странной. Для чужестранцев наш город – всего лишь знойная, пыльная и пропитанная запахом нефти дыра.

– На то они и чужестранцы.

Она обняла меня за плечи и коснулась губами щеки:

– Но мы же не иностранцы. Ты всегда меня будешь любить, Али-хан?

– Всегда, Нино.

Вагончик фуникулера вновь спустился в город. Мы еще раз прошлись по Головнинской, хотя на этот раз в обнимку. Слева раскинулся парк, обнесенный красивой стальной оградой. У ворот его, на страже парка, стояли два солдата: неподвижные, как памятники, казалось, что они даже не дышат. Над воротами во всем своем золоченом великолепии висел императорский двуглавый орел. Здесь находилась резиденция великого князя Николая Николаевича, царского наместника на Кавказе.

Нино вдруг остановилась.

– Посмотри, – произнесла она, указывая в сторону парка.

По аллее, обсаженной соснами, медленно шел высокий седой мужчина. Мужчина повернулся, и по холодному и безумному взгляду его больших глаз я узнал в нем великого князя. У него было вытянутое лицо со сжатыми губами. В тени сосновых деревьев князь походил на большое благородное дикое животное.

– Интересно, о чем он думает, Али-хан?

– О царской короне, Нино.

– Она бы очень подошла его седине. Что он собирается делать?

– Судя по разговорам, свергнуть царя.

– Идем, Али-хан, я боюсь.

Мы пошли прочь от красивых плетеных решеток.

– Ты не должен плохо отзываться о царе и великом князе. Они защищают нас от турков, – сказала Нино.

– Они лишь часть молота и наковальни, между которыми находится твоя страна.

– Моя страна? А твоя?

– Мы в другом положении. Мы лежим на наковальне, а нависший над ней молот – в руках великого князя. Вот почему мы ненавидим его.

– И все надеетесь на Энвер-пашу. Как же это глупо. Энвер никогда не дойдет до нашего города. Великий князь ему не позволит этого сделать.

– Аллах велик, и только Ему это известно, – спокойно ответил я.

Глава 16

Армия великого князя стояла в Трабзоне. Захватив Эрзерум, она перевалила через Курдистанские горы и подступила к Багдаду. Армия уже побывала в Тегеране, Тебризе и даже в святом городе Мешед. Зловещая тень Николая Николаевича угрожала Турции и Ирану. Как-то во время встречи с грузинской аристократией он заявил:

– Следуя царским указам, я не остановлюсь, пока на куполе собора Айя-София вновь не засияет византийский крест.

Страны полумесяца оказались в бедственном положении. Лишь обитатели темных переулков – гочу и амбалы – продолжали верить в мощь османской армии и победоносный меч Энвер-паши. Иран пал, скоро падет и Турция. Отец стал молчаливым и чаще выходил из дому. Иногда, склонившись над официальными посланиями и картами, он шептал названия оставленных городов, затем часами неподвижно сидел на одном месте, перебирая четки. Я ходил по ювелирным, цветочным и книжным лавкам в поисках подарков для Нино. При виде ее мысли о войне, великом князе и нависшей над полумесяцем угрозе оставляли меня.

– Будь вечером дома, Али-хан, – однажды попросил меня отец. – К нам придут гости, чтобы обсудить кое-какие важные вопросы.

При этом отец смущенно отвернулся. Поняв причину смущения, я попытался подшутить над ним:

– Не ты ли, отец, заклинал меня никогда не ввязываться в политику?

– Забота о народе не имеет ничего общего с политикой. Наступило время, Али-хан, когда мы просто обязаны позаботиться о народе.

В этот вечер мы с Нино договорились сходить в оперу. В городе гастролировал Шаляпин, и Нино уже несколько дней находилась в радостном ожидании. Я позвонил Ильяс-беку:

– Ильяс, я занят сегодня вечером. Ты мог бы сходить с Нино в оперу? Билеты уже есть.

– О чем ты говоришь. Я сам себе не принадлежу. И потом, сегодня вечером у меня ночное дежурство с Мухаммедом Гейдаром.

Я позвонил Сеиду Мустафе.

– Сожалею, но я действительно не смогу. У меня на сегодня назначена встреча со знаменитым муллой Гаджи Максудом. Он приехал из Тегерана всего на несколько дней.