Kuras Ratonar – Пятнадцатый отряд (страница 22)

Придётся мне потерпеть потного себя, липкую одежду и грязное постельное до завтра. Благо Тэсс мне сказала, что ученики могут пользоваться всем необходимым для стирки в любое время суток, так как хозяйственный барак почти всегда открыт. За исключением кладовой с продуктами, естественно. Вполне просто: каждый делает то, что нужно, по мере потребностей. И к радости моих же простых потребностей, когда я закончил работу, девушка сообщает мне, что ужин скоро будет готов и что пока я могу отдохнуть. Отлично, этот дурацкий день близится к своему концу. Искренне желаю оставить в нём всё непонятное и несуразное. Оставляю Тэсс заканчивать какие-то дела в сырой и совсем неосвещённой бане и иду по узкому, скрипучему коридору к выходу. На крыльце свежий, прохладный воздух приятно огладил раскрасневшееся от притока крови лицо. М-да, воду таскать это тебе не на берегу озера сидеть. Лагерь же за время моих физических нагрузок преобразился. Костёр уже развели, и теперь он, уютно потрескивая, заставлял причудливые тени отплясывать на земле и стенах деревянных построек. На огне кипит котелок, над ним возится улыбчивый Малоун, очевидно, сегодня он готовит нам еду. Очередное овощное блюдо. Рядом на камне сидит Бити и пристально наблюдает за каждым его действием, не забывая при этом говорить мужчине под руку и отвлекать его. В болотных глазах искрится озорство. Чуть поодаль сидят мои сокурсники с, по большей части, кислыми, измотанными лицами, наверное, и у них тренировки выдались непростыми. Капитана и Джинно пока нигде не видно, видимо, они заняты теми самыми планами, о которых парень упомянул днём. Его отсутствие могу только приветствовать.

Подхожу ближе к сотоварищам и понимаю, что причина их настроения скорее всего не тренировки, а письма, которые они, за исключением расслабленного Реида и золотоволосой Феличе, читают и нервно крутят в руках. Точно, нам же пришли письма от родителей. На ходу разворачиваюсь и уже переставляю натруженные ноги в сторону Бити.

– Вечера, Бити, – поприветствовал я девушку, – можно получить своё письмо?

– Что? – она переспросила, прищурившись, затем лицо с веснушками озарилось, и она полезла в карман брюк. – А-а, ты про это, я уже и забыла.

Офицер протянула конверт мне, но как только я хотел было его взять, отдёрнула в сторону, рассмеялась и всё же вручила его мне. Шутница. Я, несмотря на усталость, нахожу в себе силы улыбнуться этой детской выходке. Ну, дело за малым, найти место возле согревающего костра и узнать, что же мне написали родители. Чувство неуверенности сосёт под ложечкой и пока ещё слабо ворочается где-то в животе. Представляю их реакцию, когда получили письмо от дяди Уолта. Так, нет, лучше не представлять её раньше времени. Долго подбираю высокий камень, чтобы сесть на нём, и у меня складывается ощущение, что я просто, не отдавая себе отчёта, тяну время перед неизбежным. Но вот, я уже занял место, вытянул вперёд к подёргивающемуся костру гудящие ноги и рассматриваю конверт плотной бумаги, где красуется мамин аккуратный и безликий почерк. Ох, его вскрытие определённо потребует от меня большего мужества, чем принятие решения о переводе сюда. Барабаню по несчастной бумаге пальцами, мну её почём зря. Я и хочу увидеть содержимое, потому что где-то внутри верю в хорошее, и не хочу, потому что знаю, что очень виноват, не сдав экзамены. Осторожно выдыхаю, будто боясь привлечь к себе чьё-то внимание, совсем как когда отец отчитывал меня за какую-нибудь беспечность. Страх не даёт мне собраться с духом, чувство вины укоризненно давит на грудь тупой, усиливающейся тяжестью, что только усугубляет положение дел. Я же, чёрт возьми, самовольно, без всякого совета с их стороны отправился сюда, посчитав это решение самым оптимальным вариантом. Но было ли оно так на самом деле? Мне же пятнадцать, как мне всегда говорили, в таком возрасте люди склонны впадать в крайности. А вдруг я правда сглупил?

Чувствуя, как немеют и покалывают сначала пальцы, потом и предплечья, я вскрываю конверт и извлекаю на свет огня исписанный с одной стороны листок. Ровные строчки выглядят как опускающееся лезвие гильотины и никак не вяжутся с истерикой, читаемой уже в первых двух предложениях.

«Дорогой Этелберт, мы ни в коем случае не виним тебя за проваленные экзамены, ты сделал всё, что мог, но не стоило тебе на плохих эмоциях принимать такое поспешное и недальновидное решение, сбегать от разговора с нами – не выход. Стоило посовещаться с отцом или хотя бы со мной, вместе мы бы нашли более разумный выход из твоего положения, ведь сам знаешь, как это важно для твоего же будущего»

Теперь при каждом ударе пульса появляется такое ощущение, будто бы сердцу приходится раздвигать собой какие-то массивные плиты. Оставшуюся часть этого письма я бегло просматриваю, не особо вчитываясь. Главное послание я и так уловил, я знаю своих родителей: ты показал всё, на что способен, и отказываешься принять свою бездарность. Вместо этого лишь наломал дров, и теперь нам будет труднее тебе помочь. Чувствую, как оступаюсь и падаю, как во мне что-то оборвалось. Возможно, канат надежды, который соединял меня с землёй стремления и уверенности. И теперь меня уносит волнами в море опустошения. Глаза застилает пелена обиды и слёз, которые я тут же сморгнул прежде, чем крепко зажмурился, комкая безвинный лист бумаги. От сдерживания горячих слёз почему-то начинает щипать и жечь нос. Они не понимают меня, а может, я недостаточно взрослый, чтобы понять их? Провожу в таком, неподобающем ученику Делрегайта поникшем виде минут пять, потом вроде бы Малоун вручает мне миску с дымящимся овощами и торчащей в них ложкой. Я совсем не заметил, как пришла пора ужина, заталкиваю письмо в карман рубашки.

Принимаю долгожданную пищу, на которую мне теперь плевать, механически орудую ложкой в руке, действующей словно отдельно от моего тела. Еда во рту оборачивается золой, так что как только я закончил со скудной трапезой, молча встаю и иду к жилому срубу. Я так устал от всего и хочу просто побыть в тишине, одному, ни о чём не думая. Не чувствую ног, когда поднимаюсь по крыльцу и захожу в неосвещённое сооружение. По памяти нахожу дверь в свою комнату, где смогу хоть на ночь укрыться от всего. Опираюсь на закрывшуюся дверь спиной и закрываю лицо руками. Спокойно, Этел, ты ведь был к этому готов, это не стало для тебя неожиданностью. Вслепую скидываю с себя ботинки, достаю письмо и бросаю его на небольшой комод. Оно с глухим шелестом опадает на его поверхность. Мне было бы всё равно, если бы оно упало на дощатый пол. В голове пусто. Спать, хочу спать и не видеть никаких снов. Просто выпасть из этой реальности хоть на какое-то время. Прямо в грязной одежде ложусь на кровать и отворачиваюсь от тумбочки, не хочу даже видеть это письмо. Усталость и эмоциональная опустошённость мягко обволакивают меня, сковывают, наполняют тяжестью. Совсем скоро уже начинаю проваливаться в дрёму. Напоследок успеваю подумать, что это как нельзя лучшим и подходящим образом завершает мой день.

***

Ожидаемо Этелберт, переполненный усталостью и всеми впечатлениями заканчивающегося дня, уснул очень быстро, минут за двадцать. Но неожиданно ему привиделся сон. Да ещё такой яркий и необычный, какого раньше он никогда не видел. Казалось, он не столько видел, сколько осязал всё на каком-то особом эмоциональном уровне. В этом видении у молодого ученика Делрегайта не было никаких вопросов и тревог, потому что каким-то невообразимым образом он знал все ответы и причины. Словно бы Этел наблюдал постановку сцены из какой-то давно прочитанной книги. Картина неумолимо приближалась, и вскоре парень видел большую, просторную и пустоватую комнату, одну из тех, что принято называть залом. Дощатый пол, деревянные стены, вытянутые столы и скамьи. Свет падал из потолочных фонарей с щедро расставленными в них свечами. Во второй половине помещения виднелись кухонные принадлежности и утварь, люди в фартуках лениво делали свои дела. Но внимание акцентировалось на одном столе, стоящем возле стены, чуть поодаль от прочих. Приземистый, тучный мужчина с морщинистым лицом как раз ставил на столешницу тарелку с едой перед девушкой, одетой в однотонную серую военную форму. Расстёгнутая куртка и брюки из грубого сукна, заправленные в чёрные сапоги ниже колен. Напротив неё сидел ребёнок, по виду которого нельзя было уверенно заявить: мальчик это или девочка. Весь в рванине, через которую просвечивала грязная кожа. Повар озорно подмигнул смурной девушке и сказал.

– Вижу, у тебя маленький гость, не знаю, откуда ты его выкопала, но надеюсь, ты завтра отвезёшь его в ближайшую деревню.

– Нет, он останется со мной, – ровным голосом, не оставляющим никаких сомнений, ответила та.

– Слышь, не забыла, что у нас в основном раненые да лишь небольшой резерв? Питания для этого шкета просто нет и не будет.

– Тогда я буду отдавать ему половину своего, – девушка пожала плечами и вяло, немного криво улыбнулась мальчику, сидящему напротив, – нам ведь много не нужно, так ведь, малец?

Он оставил её без ответа, мрачно и неотрывно стараясь следить за всем окружением большими тусклыми глазами. Мужчина в поварском колпаке ушёл, оставляя их наедине.