Kuras Ratonar – Пятнадцатый отряд (страница 20)

– Мне казалось, в десятом отряде обучают такому. Но может, в этом году у них просто был недобор способных учеников.

Я даже не смотрю на него, поскольку сосредоточен на упражнении. Выдох, вдох, вторая попытка. Она выходит более удачной, поскольку я удерживаю ветер на одном уровне секунд пятнадцать. Через минут сорок я успеваю не только пропотеть насквозь, но и добиться прогресса. Настолько хорошего, что Джинно решает усложнить мне задачу и командует ходить в процессе того, как я заставляю свою ношу летать. Это в несколько раз тяжелее, и я чувствую, как устаю. Но в этот раз усталость приносит чувство самоудовлетворения. Не знаю, как мой учитель, но я доволен, потому что получается у меня всё лучше и лучше.

2.3 Поход к реке, Этелберт

Через несколько часов пребывания на самом солнцепёке я начинаю основательно уставать и всё чаще делать перерывы. Я весь мокрый от пота, голова неприятно болит, пальцы устали удерживать ветер и подрагивают. Несколько раз я больно получал по ним падающим камнем. Хорошо, что не так часто, иначе я мог бы просто отбить пальцы до синяков. Но что с этим поделать, это так или иначе часть тренировки. Несмотря на ухудшающуюся концентрацию и тающие силы, я вполне ею доволен. Джинно с этим не совсем согласен, о чём не преминул мне высказаться. Впрочем, выражал он своё недовольство без прежнего ехидства и не столь часто, как обычно, я счёл это хорошим знаком. Офицер всё так же держит свой камень в воздухе, иногда ходит туда-сюда, разминая ноги. Но если судить по выражению аккуратного лица и взгляду светло-карих глаз, обращённому куда-то внутрь, он явно думает о чём-то своём. Может, такой зазнайка, как он, просто не может снизойти до похвалы или хотя бы одобрения? В любом случае, мне не до его поведения и вопросов воспитательской этики. Я поглощён своим занятием и очень стараюсь делать ветер с каждым разом всё крепче и сильнее, вспоминая все прежние уроки и прикладывая всё своё упорство. Вскоре мне приходится бороться не только с магией и жарой, но и с накатывающей усталостью. Солнце неуклонно стремится к западной стороне и бросает лучи уже под другим углом. Во время очередной краткой паузы, когда я переводил дух и пытался отдышаться, в голову забредает идея. Возникла она из вчерашней лекции и весьма наглядной демонстрации Сельвигг. Почему нет? Если я попробую впустить себя в частицы, не поглотить их, а захватить. И только потом уже попробовать сотворить магию. Что будет?

Если верить услышанному, то должно выйти что-то получше, чем получается при обычном способе, которому нас обучают в других отрядах. А я ведь здесь, чтобы улучшить свои навыки в волшебстве, так? Убираю намокшие волосы, облепившие виски, одёргиваю прилипшую к спине рубашку. Это неприятное чувство грязи и засаленности, придётся его потерпеть. После тренировки приму душ или хотя бы ополоснусь. Вдыхаю душный воздух полной грудью, но кислорода явно мало моему разгорячённому телу. Спустя пару минут наконец выравниваю дыхание и ритм сердцебиения, собираюсь на попытку поднять голыш вверх по-новому. Давай, Этел, ты уже это делал несколько раз. Позволь себе вплыть во внешний поток, потом медленно захватывай частицы под свой контроль. Это занимает какое-то время, Джинно даже останавливает своё блуждание вокруг. Но в этот момент я не обращаю на него внимания, словно его вовсе и нет рядом. Я сконцентрирован на постепенном захвате магии, чувствую, как тяжело мне это даётся. По ощущениям, я будто бы пытаюсь сдвинуть с места дом, не меньше. Я останавливаюсь, чувствуя, что пот уже течёт ручейком по шее, затекает под рубашку, и понимаю, что весь дрожу от напряжения и что больше частиц мне физически не захватить, иначе всё просто распадётся. Без понятия, много это или мало, но теперь я должен постараться обернуть их в воздушную стихию, в самый обычный поток, который делал за сегодня уже наверное сотню раз. Это в разы сложнее, чем я привык, и голова начинает предупреждающе пульсировать, но я хочу попробовать. Вроде готов, пытаюсь направить воздух вверх и… и дальше меня с силой отшвыривает в сторону прямо на задницу. Однако я пока не чувствую боли от впившихся камней, поскольку ошарашен зрелищем, что предстало перед моими широко раскрытыми серыми глазами. Почти что штормовой порыв ветра, который меня и оттолкнул, диаметром с метр, слишком стремительно устремился вверх, выбрасывая мой камень высоко к голубому небу. Полагаю, приземлится он только где-то в центре двора, может возле кострища.

Моя душа замерла от завораживающего, непонятного восторга, которого раньше я никогда не испытывал. Даже несмотря на усиливающуюся головную боль, словно мне кто-то сдавливает череп, я очарован увиденным. Это потрясающе. От какого-то почти что захватывающего ликования меня отвлёк, кто бы сомневался, Джинно. Только совсем не так как раньше, нет. Камень, который на протяжении всех этих часов он заставлял парить, пронёсся в считанных сантиметрах от моего прямого носа. С грохотом врезался в каменную насыпь, поднимая облачка пыли и кроша другие камни на осколки, и они миниатюрным обвалом осыпаются вниз. Сердце пропустило удар, прежде чем забиться быстрее, наполняя меня парализующим ужасом. Теперь я замер не от радостного потрясения, а от испуга. Я ошарашен, и добрая часть чувств просто отключается, когда мозг сделал простое умозаключение. Он ведь едва ли не размозжил мою голову. Сидя поворачиваюсь к нему с глазами на пол лица и открытым от шока ртом. Я так потрясён, что не смею требовать от него ответов на немой вопрос: какого, мать твою, хрена?! И таким я не видел его за все дни, что был тут, и даже не допускал, что такой человек, как он, может выглядеть так. А благодаря самому настоящему испугу я разглядел всё до мельчайших деталей. Лицо исказили ярость, негодование, вперемешку с каким-то отчаянием. Нижняя губа закушена чуть ли не до крови. Он чуть наклонил голову, как хищник перед прыжком, русые волосы прикрыли глаза. Но даже через пряди я вижу, как он недобро на меня смотрит, словно я убил кого-то из его родных или же намеренно уронил ему на голову камень никак не меньше того, коим он запустил в меня. Длится это проявление эмоций лишь секунду, офицер берёт себя под контроль, суёт руки в карманы и протяжно выпускает воздух через ноздри. Лицо принимает почти что привычное мне выражение, только с неким возмущением и более сильным оттенком презрения. Но за что? Почему?

– Никогда, – он не говорит, угрожает мне словами, чеканя их, – не смей делать то, о чём и понятия не имеешь.

Тон понизился до рычащего. Нервно сглатываю и теперь начинаю чувствовать холод по всему телу.

Мокрая рубашка и пот лишь усугубляют это дело, волосы встают дыбом, а по всему телу бегут мурашки. Но я не решаюсь поёжиться, чтобы их разогнать. Я вообще теперь лишнее движение делать боюсь. Что ему взбредёт в следующий момент? Я не знаю. Теперь Джинно выглядит оскорблённым, будто я и в самом деле сделал что-то такое. То есть я, при полном отсутствии руководств и правок с его стороны, решил попробовать что-то новое, и это карается смертью? Это вот такая тут система обучения?! Всё не свожу с «учителя» широко распахнутых глаз, когда он начинает говорить почти уравновешенно.

– Вставай и делай так, как я тебе показывал.

Я медленно, осторожно встаю на ноги и недоверчиво смотрю на него. А если я снова сделаю что-то, что его разозлит, что дальше? Нет, я слышал, что во время обучения всякое бывает, но лично столкнуться с таким я оказался не готов. Я даже не решаюсь показывать уже своё возмущение и злобу, поскольку всё ещё испуган и не без основания жду следующих неадекватных поступков. Видя, что я не двигаюсь с места и наблюдаю за ним, как за опасным зверем, он закрывает глаза и скорее всего считает про себя до пяти. Его губы беззвучно и вполне чётко шевелятся. Наконец он произносит фразу, которая якобы должна меня успокоить.

– Если бы я хотел попасть тебе в голову, я бы это сделал, уж не сомневайся, а теперь возвращайся к тренировке.

Куда уж сомневаться! Я и не сомневаюсь, я не готов спокойно стоять рядом с человеком, который намеренно хочет мне навредить. Но с урока он меня не отпускает, так что повернуться к нему спиной и быстро ретироваться в условно безопасное место я не могу.

По всей видимости, офицер не раскаивается в содеянном, однако он меня не поторапливает, когда я слишком уж долго озираюсь в поисках камня и пытаюсь прийти в себя. Он не ругает меня, когда я не глядя подбираю камень меньше прежнего. Больше никаких едких комментариев от него не слышно до конца тренировки. Продлилась она ещё часа полтора. Напряжённых с моей стороны полтора часа. Затем он снисходительно кивает, что от него можно расценивать как очень щедрый жест, молча разворачивается и уходит. Всё. Урок окончен. И суть его, похоже, в том, что инициатива наказуема камнем по голове. Поднимаю руки к болящей голове и закрываю ими глаза, я очень устал. Но почему он так среагировал? Чем я его разозлил? Это потому, что я попробовал сделать не так, как он мне велел? Не припомню за ним этой учительской ревности и надсмотра. Голова уже порядком гудит и руки трут виски в попытках унять эмоции, вопросы, коим предстоит быть без ответов. Хватит на сегодня злоключений. Вяло бреду к жилым срубам, не знаю, чего я хочу больше: поесть или поспать. Солнце уже начинает золотиться, опускаясь всё ближе к западной кромке леса, находящегося в десяти шагах от частокола. Пока оно касается верхушек зелёных деревьев и скоро скроется за ними, обозначив приход сумерек и прохлады. Мда, день прошёл быстро и насыщенно. Выхожу к центру двора и обнаруживаю, что он как никогда безлюден и тих. Костёр не разведён, на крыльце сруба никто не сидит, возле горы никого не видно, лишь ветер проносится по двору. Вспоминаю, что на тренировку по стихиям выдернули только меня, Сирил вызвался сам, а остальные наверное начали позже нас, поэтому никого нет. И прежде чем я успеваю решить, что же мне делать и чем заняться одному, дверь барака со скрипом открывается, наружу с грохотом выкидываются объёмные деревянные вёдра с широкими, металлическими ободами, и следом за ними появляется Тэсс.