Кукуша – Зинка-корзинка (страница 2)

Женщина усмехнулась.

— Если знаешь как, можно.

Она взяла еще два йогурта, положила в корзину и пошла к кассе. Зинаида пошла за ней. У кассы женщина достала из кармана мятый рубль, расплатилась, и уже выходя, повернулась к Зинаиде:

— Ты чего, дура? Зачем следишь?

— Я просто хочу понять, — сказала Зинаида. — У меня дети. Я не могу их прокормить. А здесь столько еды. Еды, которую выбрасывают.

Женщина посмотрела на нее долгим взглядом. В этом взгляде было все: усталость, недоверие, привычка не верить никому и, наконец, какое-то странное узнавание.

— Приходи завтра в семь вечера, — сказала она. — Спросишь у Наташи. Скажи, что от Марьи. Она даст тебе корзинку.

— Корзинку?

— Корзинку, — повторила женщина. — Ты поймешь.

И ушла.

Зинаида пришла в семь. Она оставила детей с соседкой — старой грузинкой, которая сидела с ними за копейки, пока Зинаида была на работе. Соседка все время жаловалась на ноги, на сердце, на то, что ее внуки в Тбилиси, а она здесь, в Москве, и никто ее не навещает. Зинаида приносила ей иногда хлеб, и соседка благодарно кивала.

В «Семерочке» было полно народу. Зинаида прошла к кассам, огляделась. За одной из касс стояла полная женщина с короткой стрижкой и ярко-красными ногтями. Зинаида подошла.

— Наташа?

Женщина подняла голову.

— Я от Марьи, — сказала Зинаида.

Наташа кивнула, не говоря ни слова, и жестом показала ей подойти к стойке с корзинами. Там, среди обычных корзин, лежала одна — старая, с надорванной ручкой, на боку которой кто-то черным маркером нацарапал цифру «7».

— Возьми эту, — сказала Наташа. — Только не говори никому.

Зинаида взяла корзинку. Рука дрожала.

Она прошла в торговый зал, не зная, что делать дальше. Она шла мимо полок, и через минуту к ней подошел парень в синей форме — менеджер, судя по бейджику на груди. Он посмотрел на ее корзинку, кивнул и сказал:

— Идите за мной.

Они прошли к подсобному помещению, где стояли ящики с продуктами. Парень открыл один ящик и начал перекладывать в ее корзинку упаковки. Творог. Молоко. Йогурты. Сыр. Все с истекающим сроком, все — завтра или послезавтра, но вполне съедобное.

— Это вам, — сказал парень. — Мы все равно это выкидываем.

— Сколько я должна заплатить?

— Ничего. Это для своих.

Своих. Зинаида посмотрела на парня, на его усталые глаза, на его синюю форму, на ящики с едой, которую собирались выкинуть, и вдруг заплакала.

— Эй, — сказал парень испуганно. — Вы чего? Все нормально.

— Да, — сказала Зинаида, вытирая слезы. — Да. Все нормально.

Она вышла из магазина с полной корзинкой. В руках она держала продукты, которые только что получила бесплатно. Продукты, которые могли бы быть в мусоре. Продукты, которые ее дети будут есть завтра. Или послезавтра. Или через неделю, если она сумеет их сохранить.

Но через неделю она пришла снова. И снова. И снова. Парень у подсобки уже не удивлялся. Он называл ее по имени — Зинаида Станиславовна, — и его лицо светлело, когда он видел ее с той самой корзинкой, которую менеджеры магазина узнавали с первого взгляда.

Корзинка. Старая, с надорванной ручкой, с черной семеркой на боку. Она стала ее пропуском в мир, где еда не пропадала, где дети ели сыр и йогурты, где можно было взять творог и не думать о том, что завтра у тебя не будет денег на хлеб.

И однажды, выходя из магазина, она услышала за спиной:

— О, Зинка-корзинка! Опять на халяву пришла?

Она обернулась. Две женщины, стоявшие у входа, смотрели на нее с презрительной усмешкой.

— Ты бы хоть корзинку поменяла, — сказала одна. — А то все узнают.

Зинка-корзинка. Вот как ее теперь называли в округе. Зинка-корзинка, которая ходит в «Пятерочку» за просрочкой. Зинка-корзинка, которая не может прокормить детей. Зинка-корзинка, искусствовед с высшим образованием.

Она шла домой и думала. Она думала о том, сколько таких женщин, как она. Сколько их, таких же, с такими же корзинками, с такими же детьми, с таким же стыдом и такой же гордостью. Сколько еды пропадает в магазинах. Сколько еды выбрасывают каждый день. Сколько еды можно было бы отдать тем, кто в ней нуждается.

Она сидела на кухне, смотрела на продукты, разложенные на столе, и считала. Она открыла ноутбук, старый, с треснувшим экраном, и начала гуглить. Цифры были страшными.

В России ежегодно теряется сорок два миллиона тонн продуктов питания. Сорок два миллиона. Это как если бы каждый житель страны выбросил по триста килограммов еды в год. А для того, чтобы накормить всех нуждающихся, нужно всего чуть больше миллиона тонн. Миллион. Сорок два против одного.

Две трети всех потерь — в холодильниках. Две трети. Люди покупают, хранят, забывают, выбрасывают. Остальное — магазины, рестораны, склады. Она читала исследования благотворительных фондов, данные Росстата, статьи экономистов. Семьдесят один процент всех выбрасываемых продуктов приходится на домохозяйства. Еще двадцать девять — на ретейл и общепит. И только малая часть, смехотворно малая, попадает к тем, кто действительно в ней нуждается.

Зинаида выключила ноутбук и посмотрела в окно. За окном была Москва. Москва с ее золотыми куполами и бетонными коробками, с ее богатыми и бедными, с ее магазинами, полными еды, которая гниет, и людьми, которые голодают.

И тогда она приняла решение.

— Я не успокоюсь, — сказала она в пустоту. — Я не могу успокоиться. У меня вселенская душа. Я хочу знать, куда уходит еда. Я хочу знать, почему мы выбрасываем то, что могли бы отдать. Я хочу, чтобы мои дети никогда не знали, что такое голод.

Она взяла лист бумаги и начала писать. Она писала цифры. Сорок два миллиона тонн. Миллион нуждающихся. Семьдесят один процент. Двадцать девять процентов. Она писала и плакала. Плакала от бессилия и от ярости. Плакала от того, что она, Зинаида Станиславовна Оперетова, искусствовед, мать двоих детей, женщина, которую бросил муж, которая поссорилась с матерью, которую называют Зинкой-корзинкой, — что она, в конце концов, ничего не может сделать.

Но она могла. Она не знала еще, как именно, но она могла.

И она начала.

Она пошла в газеты. В маленькие, районные. Она принесла им свои цифры, свои расчеты, свои вопросы. Они посмотрели на нее как на сумасшедшую.

— Вы кто? — спросил редактор.

— Искусствовед.

— А почему вы пишете о еде?

— Потому что я мать.

Они отказали.

Она пошла на радио. Ее записали, пообещали выпустить в эфир, но так и не выпустили. Она звонила, приходила, снова звонила. Ей говорили: «Мы передумали», «Это не формат», «Слишком остро».

Она пошла на телевидение. Она стояла у входа в телецентр, сжимала в руках папку с цифрами, ждала. Ее не пустили. Охранник сказал: «Пропуск есть?» — и она ушла.

И тогда она пошла на хитрость.

Она села за ноутбук и написала статью. Не для газеты, не для телевидения. Для искусствоведческого журнала, того самого, где она иногда публиковалась. Журнала, который никто не читал, но который читали такие же искусствоведы, как она. Она написала о продуктах, пропадающих в магазинах, как о моделях для художественных вузов. О том, что их можно использовать в качестве образцов для изобразительного и прикладного искусства. Что банки с просроченным йогуртом, упаковки с творогом, пакеты с молоком — все это могло бы стать натурой для студентов, которые учатся рисовать натюрморты.

Она написала это с иронией, с сарказмом, с болью. Она вложила в эту статью всю свою злость, все свое отчаяние, все свои слезы. И она приложила к статье цифры. Те самые цифры. Сорок два миллиона тонн. Миллион нуждающихся. Семьдесят один процент.

Статью опубликовали.

А потом обман раскрылся. Кто-то из коллег понял, что это не про искусство. Кто-то донес. Кто-то сказал: «Оперетова просто хочет прославиться. Она замаскировала социальную проблему под научную статью».

Общество раскололось. Одни говорили: «Оперетова права! Посмотрите на цифры! Она делает важное дело!» Другие кричали: «Оперетова — обманщица! Она использовала журнал в своих целях! Она не искусствовед, она агитатор!»

Споры шли в интернете, в газетах, на телевидении. О Зинаиде заговорили. Ее приглашали на эфиры, но она отказывалась. Она сидела на кухне и смотрела, как ее имя мелькает в новостных лентах.

Зинка-корзинка. Теперь так ее называли все.

Она закрыла ноутбук и посмотрела на детей. Миша делал уроки, Аня рисовала на полу. На столе стояла тарелка с творогом — тем самым, который она принесла из «Пятерочки». Творог был свежий, вкусный. Дети ели его с утра.

Зинаида думала о том, что будет дальше. Она не знала. Но она знала, что больше не остановится.

Потому что у нее — вселенская душа.

Потому что она — мать.