Кукуша – Зинка-корзинка (страница 1)
Кукуша
Зинка-корзинка
Пролог
Пищевой коллапс
Боже мой, как же они будут смеяться над нами. Через сто лет, когда наши кости превратятся в труху, а наши города — в слои археологического пепла, историки будут раскапывать остатки наших холодильников и недоуменно качать головами. Они будут держать в руках эти пластиковые контейнеры с засохшими остатками того, что мы называли "едой", и пытаться реконструировать цивилизацию, которая имела всё и потеряла всё.
В музеях будущего, если музеи вообще будут, экскурсоводы будут показывать на наши супермаркеты, застывшие в вечной мерзлоте, и говорить детям: "Смотрите, они выбрасывали сорок два миллиона тонн еды каждый год. Они голодали и умирали от истощения, стоя среди гор мяса, хлеба и молока. Они были безумны".
И дети будущего, которые будут знать цену каждой крошке, каждого зернышка, будут смотреть на нас с тем же ужасом, с каким мы смотрим на римлян, травивших друг друга свинцом, или на средневековых крестьян, хоронивших живых во время чумы. Они будут шептать: "Как они могли? Как они могли смотреть на это и ничего не делать?"
Но мы ничего не делали. Мы сидели в своих уютных квартирах, забитых продуктами, и не замечали, как мир рушится вокруг нас. Мы были счастливы. Мы были сыты. Мы были равнодушны.
И вот, когда наступил Пищевой коллапс, никто не был готов. Никто.
Зинаида Станиславовна Оперетова стояла на кухне и смотрела на пустые полки. Вчера еще здесь лежали макароны. Три дня назад — гречка. Неделю назад — банка тушенки, которую она купила еще до того, как муж ушел. Теперь — ничего. Только холод, просачивающийся через щели в старых рамах, и дети, спящие в соседней комнате.
Она открыла холодильник. Внутри было пусто. Только полка с позавчерашним хлебом, который уже начал покрываться зеленой плесенью. И кусочек сыра, который она прятала от детей, чтобы он достался им в крайний день. Крайний день наступил.
Она села на кухонный стул и закрыла глаза. На улице выли сирены. Кто-то кричал внизу. Слышался звон разбитого стекла. Москва умирала. Она умирала не от бомбежек, не от эпидемий. Она умирала от того, что люди разучились делиться. От того, что еда, которая могла бы спасти миллионы, гнила на складах, потому что так было выгоднее. От того, что система, созданная для того, чтобы кормить, превратилась в систему, которая убивает.
Зинаида вспомнила, как все начиналось. Вспомнила, как впервые увидела просрочку в "Семерочке". Как женщина дала ей корзинку. Как ее назвали Зинка-корзинка. Как она пыталась бороться. Как писала статьи, ходила на телевидение, кричала о цифрах.
Никто не слушал. Никто не хотел слушать.
Они смеялись. Говорили: "Зинка-корзинка, ты сумасшедшая. Еды полно. Посмотри на полки. Разве это похоже на голод?"
Она смотрела на полки. Они были полны. И она знала, что завтра они будут такими же полными. И послезавтра. И через месяц. Но еда не доходила до тех, кому была нужна. Она уходила в мусор. Она гнила на полигонах. Она становилась кормом для крыс.
А теперь мир рухнул. И никто не знал, что делать.
Зинаида открыла глаза и посмотрела на корзинку, которая стояла на столе. Старая, потертая, с цифрой "7" на боку. Та самая, с которой все началось.
— Ты была со мной, — прошептала она. — Ты была моим талисманом. Ты была моей надеждой.
Она взяла корзинку в руки и провела пальцем по царапинам. Где-то там, за окнами, мир умирал. Но здесь, на кухне, была она. И были ее дети. И она знала, что должна бороться. Даже если все потеряно.
— Мы не сдадимся, — сказала она. — Мы не сдадимся. Мы будем бороться.
Она встала, оделась и вышла на улицу. Ветер бил в лицо, небо было серым, каким-то мертвенным. Люди бегали, кричали, дрались за последние крошки хлеба.
Зинаида шла к "Семерочке". Она знала, что там уже нет еды. Но она шла. Потому что это было единственное место, где она знала, что делать.
Дверь была выбита. Внутри — хаос. Разбитые витрины, пустые полки, люди, которые стояли на коленях и собирали крошки с пола.
Зинаида прошла в подсобку. Там, в углу, лежала коробка с просрочкой. Та самая, которую менеджеры давали ей год назад. Она открыла ее. Внутри было молоко, творог, йогурты — все с истекшим сроком. Вчера это было бы мусором. Сегодня это было спасением.
Она взяла коробку и пошла к выходу. Ее никто не остановил. В этом хаосе никто не обращал внимания на женщину с коробкой просрочки.
Она вышла на улицу и посмотрела на небо. Дождь начинался. Капли падали на ее лицо, смешиваясь со слезами.
— Мы выживем, — сказала она. — Мы выживем. Даже если мир рухнул. Мы выживем.
И она пошла домой. К детям. К корзинке. К своей жизни.
Потому что она — Зинаида Станиславовна Оперетова.
И она шла до конца.
Глава первая
Зинка-корзинка
В тот день, когда Зинаида Станиславовна Оперетова в последний раз видела мужа, тот стоял в прихожей и завязывал шнурки на своих дурацких кедах, которые она ненавидела с первого дня их знакомства. Кеды были грязно-бежевого цвета, истоптанные, с противными желтыми шнурками, и когда он их завязывал, его пальцы двигались с какой-то унизительной медлительностью, будто он участвовал в похоронной процессии собственной жизни.
— Я ухожу, — сказал он.
— Я вижу, — ответила она.
И он ушел. Хлопнула дверь. Дети на кухне доедали гречку, вчерашнюю, разогретую на сковороде без масла, потому что масло закончилось три дня назад, а денег до зарплаты оставалось еще шесть. Шесть дней. Сто сорок четыре часа. Восемь тысяч шестьсот сорок минут. Зинаида сидела на продавленном стуле в коридоре и считала минуты, потому что считать больше было нечего.
Она работала искусствоведом в музее народного декоративно-прикладного искусства на Делегатской улице. Зарплата — тридцать две тысячи рублей. Тридцать две тысячи в месяц, и из них двенадцать — съемная однушка на окраине, еще пять — коммуналка, и остается пятнадцать тысяч на двоих детей, на себя, на транспорт, на лекарства, на жизнь. Пятнадцать тысяч в Москве. Пятнадцать тысяч — это смешно. Это как если бы дать человеку одно весло и отправить его через океан.
В музее пахло пылью и лаком. Там хранились расписные прялки, глиняные свистульки в виде птиц, берестяные туеса с выжженными узорами, резные наличники, привезенные из сносимых деревень, — вся эта красота, которую никто не покупал, потому что люди в России не знали, что можно жить среди красоты. Они знали, что можно жить среди пластиковых окон и ламината. Зинаида писала статьи в искусствоведческие журналы, которые никто не читал, и ходила на заседания ученого совета, где обсуждали цветовую гамму хохломской росписи и влияние языческих мотивов на геометрический орнамент северных кокошников. Она сидела в длинном зале с высокими потолками, смотрела на коллег, которые тоже еле сводили концы с концами, и думала: мы говорим о красоте, а у меня дети дома ждут ужина.
Как это может быть? Как это может быть, мать двоих детей, искусствовед с высшим образованием, знающая три иностранных языка, в том числе латынь, которую она учила для диссертации о символизме в древнерусском шитье, — как это может быть, что она не может прокормить своих детей?
Она поссорилась с матерью в прошлую субботу. Мать жила в Подольске, в своей маленькой хрущевке, и каждый раз, когда Зинаида приезжала, мать говорила:
— В Москву поехала, умная была. В музей устроилась, искусствовед. А что толку? Ты бы хоть замуж нормально вышла.
— Я была замужем, мама.
— За таким, как твой Сережа? Это не муж, это так, недоразумение. Ты бы в завод пошла, как я. Или в школу. Учительницей. Зарплата маленькая, но стабильная.
— Я люблю свою работу.
— Любишь, любишь. А дети голодные сидят.
Мать была права, и от этого было особенно больно. Зинаида тогда собрала сумку, посадила детей в электричку и уехала, не попрощавшись. Дети всю дорогу молчали. Старшему, Мише, было восемь, младшей, Ане, пять. Они уже научились молчать, когда мама ссорилась с бабушкой. Они знали, что лучше не задавать вопросов.
А теперь она стояла в «Семерочке» на углу, и смотрела на полки. Боже мой, сколько там было всего! Ряды банок с тушенкой, пакеты с крупой, молочные продукты в ярких упаковках, колбасы, сыры, йогурты с картинками сказочных героев, шоколадки с орехами, которые Аня так любила, но которых она не видела уже три месяца. И все это лежало, ждало покупателей, истекало сроками годности, гнило, пропадало.
Зинаида подошла к стеллажу с йогуртами. На одном была красная наклейка: «Скидка 30%». Срок годности — завтра. Она взяла его в руки, посмотрела на состав, на дату производства. Йогурт был хороший, дорогой, с настоящими ягодами, не тот порошковый, которым торговали в дешевых сетях. Она повертела его в руках и вдруг заметила женщину, которая стояла рядом с тележкой, полной точно таких же йогуртов. Женщина была средних лет, в потертой куртке, с усталым лицом. Она не торопясь собирала продукты с истекающим сроком, аккуратно складывала их в корзину — обычную пластиковую корзинку из магазина, ничем не отличающуюся от сотен других.
Зинаида подошла к ней.
— Извините, — сказала она. — А что вы делаете?
Женщина подняла глаза. В них была настороженность.
— Что надо?
— Я просто хотела спросить... вы берете продукты с истекающим сроком?
— Ну. Беру.
— А их можно брать?