Кукуша – Старые дети (страница 2)
Пётр Иванович умер в 2007 году. Умер тихо, во сне, с улыбкой на губах. Эмилия Рудольфовна проснулась утром и обнаружила, что он холодный. Она не кричала, не плакала. Просто сидела рядом с ним и гладила его остывшую руку, пока солнце не начало подниматься над горизонтом. Этот день она запомнила навсегда. Она запомнила запах его тела — уже не живой, не тёплый, а какой-то чужой, мертвенный. Запомнила, как взошло солнце и как на стене заиграли жёлтые зайчики, а ей казалось, что она ослепла.
На похоронах её дети не приехали. Приехали его дети — молчаливые, собранные, с хищными прищуренными глазами. И тогда Эмилия Рудольфовна впервые заговорила о завещании. Она поставила перед родственниками вопрос: кто теперь будет за ней ухаживать? Она была старой, больной, у неё начали отказывать ноги. Она нуждалась в помощи. И тогда внучка Петра Ивановича, Света Далилова, та самая, что сейчас спит в её постели, выступила вперёд. «Я буду о тебе заботиться, бабушка, — сказала она, и голос её звучал так сладко, так ласково. — Я тебя не брошу».
3.
В 2010 году Эмилия Рудольфовна составила завещание. В нём она передавала всё имущество, доставшееся ей от Петра Ивановича, Свете. Она чувствовала себя щедрой и справедливой. Она думала, что покупает любовь, что за деньги, за дом, за землю можно купить человеческое тепло и заботу. Она ошибалась. Три года спустя Света принесла ей бумаги. Сделала это не в доме, а в кафе, чтобы, как сказала, «было торжественно». Эмилия Рудольфовна к тому времени уже почти не выходила из дома, ноги болели, но Света настояла. Она надела новые туфли, накрасила губы, взяла свои старые очки. Света разложила перед ней документы, говорила быстро, весело, пододвигая ручку. «Это, бабушка, договор ренты. Теперь я буду официально за тобой ухаживать. Гарантированный уход, понимаешь? По закону. Просто распишись».
Эмилия Рудольфовна не читала. У неё болела голова, звенело в ушах, перед глазами всё плыло. Она доверяла Свете. Она доверяла той самой внучке, которая когда-то, маленькой девочкой, сидела у неё на коленях и гладила её седые волосы. Она поставила подпись, даже не глядя. А через год обнаружила, что подписала не договор ренты, а договор купли-продажи. Она продала свою долю дома и участка за полтора миллиона рублей. Полтора миллиона, которых она никогда не видела.
— Вы что, с ума сошли? — кричала она потом Свете по телефону. — Это не я подписывала!
— Подпись твоя, бабушка, — спокойно ответила Света. — Я сама видела. И деньги ты получила. Я передала их тебе лично в руки.
Враньё. Эмилия Рудольфовна не помнила никаких денег. Она помнила только, как Света однажды принесла ей конверт и сказала: «Вот, это твоя пенсия, забери». В конверте было три тысячи. Три тысячи, которые старуха потратила на лекарства. Но никто не поверил ей. Никто из родственников мужа. Они смотрели на неё как на прокажённую, как на старую маразматичку, у которой от старости поехала крыша. Они перестали здороваться. Они не приносили еды. Они перестали даже выходить на крыльцо, когда она пыталась заговорить с ними.
— Отстань, старая, — услышала она однажды от дочери Петра Ивановича. — Не наша ты. Не родная. Ты просто приживалка.
И тогда на неё натравили собаку.
4.
Сейчас, сидя в продавленном кресле пансионата «Моя семья», Эмилия Рудольфовна смотрит на свои руки. Руки старые, дрожащие, с коричневыми пигментными пятнами, похожими на карту звёздного неба. Она считает себя живучей. Она считает себя тараканом, которого невозможно вытравить ни ядом, ни палкой, ни зубами алабая. Она пережила войну, голод, смерть мужа, предательство родных детей, которые не приехали на похороны отчима. Она пережила всё. И теперь она переживёт и это.
При ней находится племянница Ирина Колбасова. Женщина плотная, краснолицая, с глазами затравленной лосихи, которые постоянно бегают по сторонам, будто ищут, где здесь спрятана правда. Ирина — дочь её покойной сестры. Единственная кровная родственница, которая ещё не отвернулась от неё, хотя и понимает, что втягивается в долгую, изнурительную войну. Ирина приносит ей документы — папки, кипы бумаг, исписанных казённым языком. Для Эмилии Рудольфовны это не просто бумаги. Это надгробные плиты её надежд.
— Мы были в Росреестре, тётя Эмилия, — говорит Ирина, и голос её дрожит. — Там сказали… Дом и участок давно проданы. Твоей собственности больше нет.
Старуха не плачет. Она только кивает, сжимая губы в тонкую нитку. Её глаза, выцветшие, но острые, смотрят сквозь Ирину, сквозь стены пансионата, сквозь время. Она видит тот день, когда они с племянницей приехали к дому на Колхозной, чтобы взять её тёплые вещи, зимние сапоги, пальто. Ворота были заперты. На них висел массивный навесной замок — чёрный, блестящий, как глаз чудовища. Она помнит, как замок хлопнул, когда она дотронулась до него, будто кто-то захлопнул дверцу её гроба. И помнит, как вышли на крыльцо родственники мужа. Они стояли на крыльце как изваяния, как языческие идолы. Среди них была та самая женщина, племянница мужа — худая, злая, с тонкими, как у птицы, губами.
— Она не является хозяйкой, — сказала та ледяным голосом. — Хозяйкой являюсь я. Если суд выиграете, тогда и будете хозяева.
Эмилия Рудольфовна стояла у ворот и молчала. Она не просила, не умоляла. Она просто стояла и смотрела на них. На свои яблони, которые они вырубили. На свою баню, которую они превратили в сарай. На свой дом, который они заперли от неё навсегда. Потом она развернулась и ушла. Вместе с Ириной они поехали в полицию. В правоохранительных органах пообещали разобраться, взяли заявление, выдали талон. Но старуха знала: от полиции ждать помощи нечего. Полиция — это механизм, машина без души. Она видела таких машин много. Они работают по инструкции, а не по совести.
5.
На дворе апрель 2021 года. В мае Эмилии Рудольфовне придётся уйти из пансионата. Деньги, все её сбережения, накопленные за долгую жизнь, ушли на эти полгода относительного комфорта, на сытную еду, на вежливых сиделок, на чистые простыни. Она потратила всё. Она осталась нищей. У неё нет ни копейки за душой. Единственная вещь, которая у неё есть, — это старая, потрёпанная сумка с документами и несколькими лекарствами.
— Я не знаю, куда мне идти, — говорит она Ирине. — Ириша, девочка моя, я не знаю.
Ирина молчит. Она предлагала жить у неё, но у Ирины самой квартира — двушка, муж, дети, собака, которая лает на всех незнакомцев. Ирина не может приютить её надолго, это ясно. В лучшем случае старуха проведёт у неё неделю, а потом будет просить приют у соседей, у чужих людей. Как бродяжка.
— Я к своей соседке пойду, — вдруг решает Эмилия Рудольфовна. — К Клавдии. Она добрая, приютит на первое время. У неё компьютер есть, старый, но работает. Мне надо… чем-то заняться. Пока суд. Суд мы выиграем, Ириша. Я чувствую.
Ирина смотрит на неё с недоверием. Старуха слишком спокойна. Слишком уверена. Словно у неё появился какой-то тайный план, о котором она не говорит. И это беспокоит Ирину. Она боится, что тётя потеряла рассудок, что горе и боль сломали её старый мозг. Но Эмилия Рудольфовна не сошла с ума. Напротив, она стала ещё яснее мыслить. Она помнит всё. Каждую цифру, каждую дату, каждое слово, сказанное Светой Далиловой. Эти слова, как кинжалы, вонзились в её душу. Но именно они дают ей силы жить дальше.
6.
Соседка Клавдия, высокая, седая женщина с грустными глазами, пускает её в свою квартиру. У Клавдии душно, пахнет старыми книгами и пылью. В углу комнаты стоит старый системный блок, который гудит, как трактор. Экран монитора тусклый, на нём пятна. Но клавиатура работает, и мышка шевелится. Эмилия Рудольфовна садится перед этим компьютером, смотрит на чёрный экран с моргающим курсором и вспоминает, как когда-то, много лет назад, её внук — не Света, а другой, её родной внук, сын её дочери — смеялся и учил её нажимать на кнопки.
«Бабуль, ты чего? Это клавиша «Пробел», а это — «Энтер». Нажимай смелее. Не бойся!»
Она боялась тогда. Боялась сломать, испортить, запороть. Но сейчас ей нечего терять. Сейчас её жизнь — это тонкая ниточка, которая вот-вот оборвётся, и ей всё равно, на что нажимать. Она начинает стучать по клавишам. Сначала неуклюже, одним пальцем, как курица клюёт зерно. Потом быстрее. Она печатает злые письма, которые никогда не отправит. Пишет жалобы в прокуратуру, которые знает — не прочитают. Печатает просто так, механически, чтобы занять руки и не сойти с ума от одиночества.
А потом она находит его.
Искусственный Интеллект. Чат-бот, который называет себя «Ассистент». Она кликает по иконке, и на экране появляется приветливое окошко. Она начинает писать туда — сначала просто так, ради прикола. Пишет: «Здравствуйте, а вы кто?»
И он отвечает! Он пишет вежливо, грамотно, без насмешки. Он не смотрит на неё, как на сумасшедшую. Он не говорит, что она старая и ненужная. Он отвечает на её вопросы, подсказывает, как составить заявление, какие статьи закона привести, где найти адвоката. Он холодный, бездушный, механический — но он честнее всех живых людей, которых она знала.
Она называет его Железным Петровичем — в честь покойного мужа, который тоже был твёрдым, как этот алгоритм. Она разговаривает с ним часами. Она рассказывает ему про алабая, про Свету-лису, про поддельную подпись, которую она, как была уверена, никогда не ставила. И машина отвечает ей: