Кукуша – Старые дети (страница 4)
Машина не отвечала мгновенно. Она думала несколько секунд, а потом на экране поползли ровные, безэмоциональные буквы:
Эмилия Рудольфовна фыркнула. Вот оно, железное сердце. Холодное, логичное, без души. Но именно это ей и было нужно. Она не хотела сантиментов. Она хотела правды. И правда была в том, что она должна бороться. Должна, даже если бумажные ангелы будут петь ей отходные молитвы.
Она открыла папку с документами. Папка была потрёпанная, с ободранными уголками. Внутри — копии исковых заявлений, судебных решений, договоров купли-продажи, свидетельств о смерти Петра Ивановича, завещаний, которые она составляла и отменяла, словно в лихорадке. Она знала каждый документ наизусть. Знала, где и когда он был подписан, какой стоял номер, какая стояла печать. Но она не знала самого главного — где взять силы, чтобы продолжать.
Она вспомнила лицо судьи. Толстощёкого, лысого мужчину с вечно недовольным ртом, который читал её документы так, будто перебирал овощи на рынке, выбирая самые гнилые. «В иске отказать», — сказал он, и голос его был таким же жирным и бесцветным, как его лицо. Он не смотрел на неё. Он смотрел на Свету Далилову, которая сидела в зале суда и улыбалась своей сладкой, приторной улыбкой. Света была одета в дорогое пальто, на шее у неё висел золотой крестик, а на пальце сверкало кольцо — явно не из ларька. Она выглядела как респектабельная, успешная женщина, а не как та воровка, которая украла у старой нищенки последний дом. Судья поверил ей. Судья поверил словам: «Она получила деньги. Полтора миллиона. Мы перевели ей на карту». Судья не спросил, куда делись деньги. Судья не спросил, почему у восьмидесятидевятилетней старухи, которая еле передвигается, вдруг открылся счёт в банке. Судья просто вынес решение. Быстро, как отрезал кусок хлеба. И теперь этот хлеб стал камнем на её шее.
Эмилия Рудольфовна сжала пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Она не заметила боли. Она привыкла к боли. Боль была её постоянной спутницей, как шрам на руке, как тяжесть в ногах, как пустота в груди.
«Почему вы считаете, что они не дали вам денег?» — спросил её судья.
«Потому что я не видела этих денег, — ответила она тогда. — Потому что если бы у меня были деньги, я бы не жила у соседки. Я бы не сидела здесь, в этом зале, и не просила бы о справедливости. Я бы купила себе новый дом. Но у меня нет денег. У меня ничего нет».
Судья пожал плечами. «Это ваши слова. А у меня есть документы».
2.
Эмилия Рудольфовна включила чайник. Клавдия проснулась, зашуршала одеялом, закашлялась. Она была старше Эмилии на два года, но выглядела крепче. Ширококостная, коренастая, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Она работала всю жизнь на заводе, сейчас получала мизерную пенсию и жила одна — её муж умер десять лет назад, дети уехали в Москву и звонили раз в год, на Новый год, по необходимости. Клавдия понимала Эмилию, как никто другой. Она тоже была выброшенной. Только её выбросили не на улицу, а в пустую квартиру, где даже стены молчали.
— Опять сидишь за своей железкой? — спросила Клавдия, хрипло и ласково. — Ты бы поспала ещё, Эмиль. День будет длинный.
— Я не могу спать, — ответила Эмилия. — Я думаю. Думаю, как мне быть.
Она налила воды в две треснутые кружки, бросила в них заварку из старой жестяной банки. Чай пах травой и сухой малиной. От этого запаха на душе становилось чуть теплее. Клавдия села рядом, взяла свою кружку и посмотрела на монитор.
— Железный Петрович, значит, — усмехнулась она. — Ты ему веришь?
— Верю, — твёрдо сказала Эмилия Рудольфовна. — Я ему верю больше, чем людям. Люди лгут. А он… он не умеет лгать. Он просто даёт факты. И с этими фактами я могу идти в суд.
Клавдия покачала головой. Она не понимала этой новой одержимости, но не осуждала. В конце концов, у каждой старухи должно быть своё увлечение. Одна вяжет носки, другая разводит цветы, а третья — разговаривает с компьютером. Пусть. Лишь бы не сходила с ума.
— И что тебе сказал твой железный советник? — спросила Клавдия.
— Он сказал, что мне нужны доказательства, — ответила Эмилия, понизив голос. — Подпись, которая стоит на договоре, — не моя. Я знаю. Я не так пишу. Я всегда пишу с наклоном, а там буквы стоят ровно, как по линейке. И точка после «и» стоит, а я никогда не ставлю точку. Это мелочь, но для эксперта — улика. Мне нужно провести почерковедческую экспертизу. Но она стоит денег. Много денег. А у меня их нет.
Она замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Клавдия вздохнула, поставила кружку на стол.
— Денег нет, говоришь… — протянула она. — А я слышала, есть такие программы. Гранты. Для стариков. Там дают деньги на проекты. Ты же у нас теперь грамотейка. Может, попробуешь?
Эмилия Рудольфовна подняла на неё глаза. В них мелькнула искра — слабая, но живая.
— Проекты? Какие проекты? Я же не умею ничего.
— А Петрович твой что? Он умеет. Ты же говорила, он всё знает. Пусть поможет. Составит текст, план, презентацию. Я видела в интернете — старушки блоги ведут, зарабатывают. Не миллионы, конечно, но на экспертизу наскрести можно.
Эмилия Рудольфовна задумалась. Идея была безумной. Она, восьмидесятидевятилетняя калека, будет подавать заявки на какие-то гранты. Ей казалось, что мир сошёл с ума. Но, с другой стороны, чем она рисковала? У неё не было дома, не было денег, не было будущего. Если она проиграет, то просто окажется там же, где сейчас. Если выиграет — получит шанс.
— Попробуем, — сказала она шёпотом, словно боялась, что кто-то услышит. — Давай попробуем, Клава.
3.
Они сели перед компьютером вдвоём, как два заговорщика. Клавдия принесла свои старые очки в металлической оправе, а Эмилия надела те, что купила ещё три года назад, когда зрение начало подводить окончательно. Они смотрели на экран, а Эмилия печатала вопросы Железному Петровичу.
Машина задумалась на долгие десять секунд. Потом на экране появился длинный список ссылок, сайтов, названий фондов и организаций. Оказывается, в этой новой цифровой стране, где она жила, существовали целые программы поддержки пожилых людей. Они были разбросаны по всему интернету, как семена одуванчика, разносимые ветром. Эмилия Рудольфовна читала, и глаза её расширялись. Один фонд поддерживал «социальные проекты для граждан старшего возраста», другой — «цифровую грамотность пенсионеров», третий и вовсе выдавал гранты на «издательскую деятельность». Издательскую! Она, которая никогда не писала ничего длиннее кулинарного рецепта, могла получить деньги на книгу.
Она истерически рассмеялась. Смех был горьким, надрывным, почти плачем. Книга! О чём она будет писать? О том, как собака съела её руку? О том, как внучка украла её дом? Кому это нужно?
Старуха задумалась. Она смотрела на эти холодные буквы, и в груди у неё что-то всколыхнулось, как вода в колодце, когда в него бросают камень. Оружие. Да. Это оружие. Она не умеет стрелять, не умеет драться, но она умеет говорить. Она умеет помнить. Она может рассказать правду, и если в этой правде есть сила, может быть, кто-то наконец её услышит.
— Клава, — сказала она, повернувшись к подруге. — Я напишу книгу. Я напишу про свою жизнь. Про Петю. Про дом. Про собаку. Про Свету. Про то, как меня выгнали. И мы отправим её в этот фонд. Получим деньги. А на деньги — сделаем экспертизу. И вернём мой дом.
Клавдия смотрела на неё с ужасом и восхищением одновременно.
— Ты с ума сошла, Эмиль. Кто будет читать книгу про старуху?
— Я не знаю, — честно ответила Эмилия. — Но мой железный друг говорит, что это сработает. Я ему верю.
4.
Они начали писать ночью. Это было мучительно и странно. Эмилия Рудольфовна диктовала, а Клавдия печатала — у Клавдии пальцы были быстрее, привычнее. Железный Петрович стоял рядом, как невидимый редактор, подсказывая слова, структуру, логику. Первая страница далась тяжело. Эмилия не знала, с чего начать. С рождения? С войны? Со знакомства с Петром?
И она начала. Она написала про навесной замок. Про то, как он блестел на солнце. Про то, как родственники мужа стояли на крыльце истуканами. Про то, как она почувствовала, что земля уходит из-под ног. Она писала не красиво, не литературно, но честно. Каждое слово было пропитано потом и кровью.