Кукуша – Клава – чёрная дыра (страница 3)
— Ничего, — он пожал плечами. — Я просто иду. Через вашу Вселенную. Как нейтрино сквозь свинцовую плиту. В основном — не замечая. А ты... ты услышала. Ты единственная за двадцать три года моей прогулки по Москве, кто услышал
Он встал. Болоньевый плащ шевельнулся — без ветра.
— Я пойду, — сказал он. — А ты думай. Шесть аргументов. Завтра в это же время — здесь. Если захочешь продолжения.
Клава хотела сказать: «А если не захочу?».
Но не сказала.
Потому что они оба знали правду.
Она уже за горизонтом.
Часть шестая. Послесвечение
Он ушёл.
Клава осталась сидеть за пластиковым столиком. Пиво выдохлось. Креветки съели мухи, которые налетели откуда-то из будущего. Лампочка над павильоном мигала с частотой 50 герц — сетевые наводки, ничего необычного.
Но всё было необычно.
Она вынула блокнот. Руки дрожали. Она написала: «1. Сингулярность ≠ конец. 2. Кручение Эйнштейна — Картана. 3. Горизонт событий = космологический горизонт. 4. Стрела времени из коллапса. 5. Анизотропия вращения. 6. Голографический принцип».
А потом, ниже, жирной линией: «КТО ОН?»
И ещё ниже, почти неразборчиво, потому что ручка кончилась, а запасной не было — а Клава никогда не носила с собой запасную ручку, потому что считала, что надеяться на запасную ручку — это признак слабой математической подготовки:
«А если он прав?»
За липами садилось солнце. Ложное светило, которое, по его словам, угаснет через несколько миллиардов лет. Но внутри чёрной дыры — где время течёт иначе — возможно, это произойдёт уже завтра.
Клава Звёздная, «Чёрная Дыра», студентка второго курса физического факультета МГУ, сидела одна в осеннем парке, и впервые в жизни ей было страшно не потому, что она чего-то не понимала.
А потому, что она начинала понимать слишком много.
Она закрыла блокнот. Спрятала в оттопыренный карман джинсовой куртки. Поправила очки.
И прошептала в темноту:
— Завтра.
Парк Горького молчал. Но Клаве показалось — на секунду, — что молчание это было
Она встала. Пошла к выходу.
И где-то на полпути к метро ей вдруг стало ясно, что она не помнит, как выглядит лицо этого человека.
Вообще.
Ни одной черты.
Только глаза — слишком холодные, чтобы быть человеческими.
И шесть аргументов, которые теперь будут жечь её изнутри, как чёрная дыра — жечь изнутри, не выпуская наружу.
«Добро пожаловать в настоящую реальность, Клава», — сказал он.
Или — прощай.
В парке зажглись фонари.
Глава вторая. Термодинамика отчаяния
Часть первая. Энтропия быта
Клава Звёздная не спала три ночи.
Это не было преувеличением и не было женской истерикой — это было физическое состояние, которое она фиксировала с точностью хронометра. Сорок восемь часов без сна. Плюс семь часов дремы в поезде метро «Университет» — «Парк культуры», когда она случайно заснула на обратном пути и проехала свою станцию три раза. Если считать эти семь часов полусна — всё равно недостаточно для функционирования коры головного мозга в штатном режиме.
Но её кора работала в режиме перегрузки.
Комната в общежитии на проспекте Вернадского, которую она делила с двумя однокурсницами, была завешана простынями — это называлось «зонирование пространства», а на деле было попыткой скрыть от окружающих, что ты пишешь на стенах формулы несмываемым маркером. Лена, сокурсница по кафедре оптики, уже привыкла к тому, что Клава иногда бормочет во сне уравнения Шрёдингера. Таня, будущий инженер-ядерщик, ставила на тумбочку стакан с водой — на случай, если Клава проснётся в холодном поту после кошмара о сингулярности.
В ту ночь Клава не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги по-турецки, и смотрела в окно. За окном светились окна соседнего общежития — сотни жёлтых квадратов, каждый из которых был чьей-то жизнью. Каждый — вселенной со своей термодинамикой, своими энтропийными стрелами, своими непрожитыми днями.
«А что если каждая комната — это чёрная дыра?» — подумала она и тут же себя одёрнула.
— Нет, Клава. Стоп. Ты не должна думать об этом. Ты должна готовиться к коллоквиуму по квантовой электродинамике.
Она открыла конспект Фейнмана. Буквы прыгали.
«Шесть аргументов», — лезло в голову. — «Сингулярность. Кручение. Горизонт. Стрела. Вращение. Голограмма».
Она захлопнула конспект.
— Он не прав, — сказала она вслух. — Он не может быть прав. Это бред сумасшедшего, который начитался попаданцев и Поппера.
Таня зашевелилась за простынёй.
— Клава, ты опять разговариваешь сама с собой?
— Я разговариваю с небом, — буркнула Клава. — Оно умнее.
Таня хмыкнула и перевернулась на другой бок.
Клава натянула джинсы, сунула ноги в кеды — левый шнурок был длиннее правого на два сантиметра, она это заметила, но не стала поправлять, потому что асимметрия была частью мира — и выскользнула в коридор.
Общага ночью пахла борщом, дешёвым табаком и отчаянием. Клава прошла мимо кухни, где кто-то горько плакал под песню «Машины времени», и вышла на улицу.
Сентябрьская Москва была холодна. Небо — чистое, звёздное, наплевательское.
Она посмотрела на звёзды. И впервые в жизни не увидела в них ничего, кроме чёрных дыр.
Часть вторая. Кафедра
Утром она пришла на кафедру общей физики за два часа до первой пары.
Профессор Захаров — её научный руководитель, седой, с лицом человека, который видел сталинские лагеря и всё равно сохранил веру в физику — сидел в своём кабинете и пил чай с барбарисом.
— Клава, — сказал он, не поднимая головы. — Ты чего в бога в семь утра?
— Вопрос, профессор, — Клава плюхнулась на стул напротив. — Можно задать вам вопрос, который не имеет отношения к учёбе?
— Все вопросы имеют отношение к учёбе, если ты физик, — он поднял глаза. — Валяй.
— Вы верите в то, что наша Вселенная может находиться внутри чёрной дыры?
Захаров поставил стакан. Чайное стекло звякнуло о подстаканник с изображением Ленина.
— Интересный у тебя запрос на семь утра, — сказал он. — Это что, новая тема для курсовой?
— Нет. Это... личное.
Захаров помолчал. Он был достаточно умён, чтобы не задавать лишних вопросов, и достаточно стар, чтобы понимать: иногда студенты приходят с вопросами, которые важнее дипломов.
— Слушай сюда, Клава, — сказал он. — Теория Эйнштейна — Картана — это не мейнстрим. Но это не значит, что она неправильная. Мейнстрим в физике — это толпа, которая бежит туда, куда легче. А настоящие открытия делаются на обочине.
— То есть вы допускаете?