Кукуша – Клава – чёрная дыра (страница 2)

Клава замерла.

— Я не называла вам своего имени, — сказала она. Ледяные мурашки теперь были повсюду — от пяток до макушки. Кожа на руках покрылась гусиной сыпью.

Мужчина вздохнул. Вздох был длинным, как время жизни красного карлика.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Ты назвала. Только не в этой реальности. Ну, идём? Времени у нас — формально — вагон. Хотя на самом деле его нет вообще.

И он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Клава — за ним. Потому что выбора у неё не было. С того момента, как она услышала «миллионов лет», выбор исчез. Она уже была внутри его гравитационного колодца.

Осталось только упасть.

Часть третья. Пиво и креветки как метафора горизонта

За пластиковым столиком у павильона пахло пивом — тёплым, хмельным, с горчинкой, которая была так знакома московским студентам, и жаренными в масле креветками. Запах настолько земной, настолько советский, что Клава почти успокоилась.

Почти.

Мужчина сидел напротив, лениво помешивая в бокале пену. Свет от лампочки над павильоном падал на его лицо так, что тени ложились неправильно — не по законам геометрической оптики. Клава мысленно проверила: расстояние до источника, угол падения, коэффициент преломления воздуха. Всё сходилось. Но тени всё равно лежали не так.

«У него другая плотность, — вдруг подумала она. — Или другое пространство-время вокруг тела».

Он не пил. Просто смотрел на пену, как на голограмму.

— Теперь моя очередь, — сказал он. И задал ей те же вопросы, только наоборот:

— Как давно ты живёшь на Земле, Клава? Почему ты скрываешь, что ты — из другой Вселенной? И сколько тебе лет? Только честно.

Клава выпрямилась. Очки снова сползли на кончик носа. Она водрузила их на место — жест, который на лекциях всегда предшествовал уничтожению оппонента.

— Я родилась в Москве, на улице Вавилова, в роддоме номер 6. Мать — инженер-конструктор в НПО «Энергия». Отец — таксист, бывший военный. В детстве я перечитала всю домашнюю библиотеку по физике — от Ландау до Фейнмана. В восьмом классе выиграла городскую олимпиаду по астрономии. В десятом — всесоюзную по физике. Поступила на физфак МГУ со средним баллом 4,98. Сейчас на втором курсе, специализация — теоретическая астрофизика, научный руководитель — профессор Захаров, кафедра общей физики. Земля — мой дом. И я никогда не была нигде, кроме этой планеты.

Она сказала это быстро, чётко, как доклад на семинаре. И с вызовом посмотрела на него.

Он выслушал её с выражением бесконечной усталости взрослого, который слышит детскую сказку в сотый раз. Глаза его при этом смотрели куда-то сквозь неё — в точку за горизонтом, где, возможно, находилась настоящая правда.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь я расскажу тебе, почему ты ошибаешься. Но сразу предупрежу: я не буду доказывать. Доказательства — это религия материалистов. Я просто предоставлю тебе аргументы. Шесть аргументов. А ты выберешь — где здесь, правда, а где вымысел.

Он отставил бокал. Креветки остывали. Вокруг галдели московские студенты, продавец кричал «Кому ещё креветок!», где-то играл «Ласковый май». Мир был неумолимо реален, пах жареным маслом и потом.

И этот мир начал рассыпаться.

Часть четвёртая. Шесть аргументов

— Аргумент первый: космологическая сингулярность, — начал он, и голос его вдруг приобрёл ту самую, бархатную хрипотцу — но теперь Клава понимала: это не актёрство. Это была память. Голос тосковал по настоящему языку. — Ты знаешь, что сингулярность — это не реальность. Это предел применимости наших теорий. Это место, где общая теория относительности ломает зубы. В классической картине, всё, что падает в чёрную дыру, необратимо устремляется к сингулярности. Плотность — бесконечность. Кривизна — бесконечность. Конец.

Он взял креветку, но не съел — просто подержал в пальцах.

— Но что если сингулярность — это не конец, а начало? Что если то, что для внешнего наблюдателя выглядит как коллапс в чёрную дыру, внутри неё выглядит как Большой взрыв?

Клава хотела возразить, но он поднял ладонь.

— Аргумент второй: теория Эйнштейна — Картана. Ты читала?

Она кивнула. С трудом.

— Тогда ты знаешь: в этой теории пространство-время не только искривляется, но и закручивается. Кручение — торсия — порождается спином материи. В экстремальной плотности, за горизонтом событий, это кручение создаёт гигантское отталкивание. Коллапс останавливается. И начинается расширение. Никакой бесконечности. Отскок.

Клава вцепилась в пластиковый стакан так, что он хрустнул.

— Ты хочешь сказать, что чёрная дыра — это не яма, а матка?

— Именно, — он улыбнулся, но без радости. — Каждая чёрная дыра — внутри себя рождает новую вселенную. А наша Вселенная, скорее всего, родилась внутри чёрной дыры предыдущей.

Тишина. Креветка упала с его пальцев обратно в тарелку.

— Аргумент третий: горизонт событий и космологический горизонт, — продолжал он, не давая ей опомниться. — Скажи, Клава, ты видишь край своей Вселенной?

— Нет, — ответила она механически. — Наблюдаемая Вселенная имеет диаметр около 93 миллиардов световых лет. Дальше — космологический горизонт.

— А что за горизонтом?

— Не знаю. Никто не знает. Свет оттуда не идёт. Расширение пространства разрывает любую связь.

— Вот именно, — он постучал пальцем по столу. — Прямо как за горизонтом событий чёрной дыры. Ничто не может выйти наружу. Ни свет, ни информация, ни дурак с гитарой.

Клава молчала. Потому что он был прав.

— Аргумент четвёртый: стрела времени, — сказал он. — За горизонтом событий движение возможно только в одну сторону — внутрь. Нельзя развернуться и выйти. Это создаёт асимметрию между прошлым и будущим. Ты знаешь, что такое термодинамическая стрела времени?

— Энтропия растёт, — прошептала Клава.

— А почему она растёт? Потому что у Вселенной есть начальное состояние с низкой энтропией. А почему оно было низким? Потому что наша Вселенная родилась из коллапса, который упорядочил материю. Коллапс в чёрную дыру — это самый эффективный в природе упорядочиватель. Он создаёт стрелу времени. И мы живём внутри неё.

— Аргумент пятый: вращение, — он обвёл рукой небо, которого не было видно за кронами лип. — Все чёрные дыры вращаются. Потому что вещество, падающее в них, обладает угловым моментом. Вращающаяся чёрная дыра имеет ось. Если новая Вселенная рождается внутри такой дыры, она должна унаследовать память об этой оси. Тогда в распределении галактик должна быть слабая анизотропия. И ты знаешь, что недавно «Джеймс Уэбб» обнаружил?

— Читала, — голос Клавы сел. — Галактик, вращающихся в одном направлении, оказалось больше, чем в другом.

— Случайность?

— Не знаю.

— Я знаю, — он усмехнулся. — Это не случайность. Это остаточное излучение от родительской чёрной дыры. Мы вращаемся все вместе, потому что наша Вселенная — дитя вращения.

Он замолчал на секунду. Шестой аргумент повис в воздухе, как нож гильотины.

— Аргумент шестой: информационный. Ты слышала о голографическом принципе?

— Ещё бы, — буркнула Клава. — Все информация о трёхмерном объёме может быть закодирована на его двумерной границе.

— Верно. Чёрная дыра — идеальный голографический проектор. Вся информация о том, что упало внутрь, остаётся на горизонте событий в виде битов энтропии. А внутри разворачивается новая вселенная — как голограмма, спроецированная с границы. Мы, Клава, — голограмма. Очень качественная. С пивом и креветками.

Он откинулся на спинку пластикового стула. Стул жалобно скрипнул.

— Шесть аргументов, — сказал он. — Ни одного прямого наблюдения против. И один косвенный — ты сидишь напротив меня и не можешь сказать, где я неправ.

Клава сидела не двигаясь. В голове её, как в разгоняющемся коллайдере, сталкивались частицы знания. Она видела дыры в его логике. Она знала, где можно придраться — к экстраполяции теорий за пределы их применимости, к некорректному отождествлению математической аналогии с физической реальностью, к десятку логических уязвимостей. Но губы не слушались.

Потому что главная уязвимость была не в его аргументах. Она была в ней самой.

Она хотела, чтобы он оказался прав.

Вот это было страшно.

Часть пятая. Сингулярность личности

— Вы сумасшедший, — сказала Клава очень тихо. — Нет, серьёзно. Это клиника. Кащенко. Шестая палата.

— Возможно, — согласился он без тени обиды. — Но в мире, который сам родился из сингулярности, безумие — единственно адекватная реакция на реальность. Если ты встретила человека, который помнит Большой взрыв, нормальность — это симптом болезни.

— А вы помните? — Клава подняла на него глаза. — Большой взрыв?

Мужчина помолчал. Долго. Так долго, что успело стемнеть ещё на полтона.

— Это как спрашивать рыбу, помнит ли она воду, — наконец сказал он. — Я не помню Большой взрыв. Я — Большой взрыв. В свернутом виде. Внутри меня, как внутри чёрной дыры, свернуты все возможные миры. Я просто выбрал этот. Потому что здесь были вы.

Он кивнул на Клаву.

— Что вам от меня нужно? — спросила она. Голос дрогнул. Впервые за вечер.