Кукуша – Глаз голубя (страница 2)

Читал. Много читал. Научные труды. Журналы. Статьи. Сначала про зрение — анатомию, физиологию, оптику. Потом про мозг — нейроны, синапсы, зрительную кору. Потом про старение — про то, как с годами меняется восприятие, как хрусталик мутнеет, как снижается острота, как уходит цветоощущение.

Он купил себе книги по офтальмологии. Выписал немецкие журналы, французские, американские. Читал ночами, при свете зеленой лампы, как когда-то, в юности, читал про Рембрандта и Вермеера.

И однажды, где-то на третьем месяце этого затворничества, он наткнулся на заметку.

Маленькая, скупую, на три абзаца. В журнале Nature Neuroscience. Про голубей. Про каких-то ученых из Колледжа Святого Креста в Вустере. Про то, как они обучили птиц находить на рентгеновских снимках легких раковые узелки.

Никита Соломонович перечитал заметку раз. Потом второй. Потом — в который раз — третий.

Он сидел за столом, в доме у озера, и смотрел на страницу. А потом перевел взгляд на окно. Там, на подоконнике, сидел голубь. Обычный голубь. Серый, с переливающейся шеей, с блестящим, круглым, всевидящим глазом.

— Ты смотришь, — тихо сказал Грозный. — Ты смотришь на мир иначе, чем я. Ты видишь не картину. Ты видишь... что? Что ты видишь?

Голубь наклонил голову. Посмотрел на него — сбоку, странно, будто прицеливаясь. И что-то щелкнуло у Никиты Соломоновича в голове.

Они обучили голубей видеть рак, — подумал он. — Рак на снимках. Там, где человек пропускает три случая из десяти. Потому что человек смотрит сознательно. А голубь — бессознательно. Как я когда-то смотрел на картины. Я видел то, чего не видели другие. Я видел ошибку гения. Я чувствовал подделку нутром. А теперь — я вижу только слои. Только пигменты. Только химию. Я ослеп, потому что мой разум заслонил глаза. А голуби...

Он встал. Книга упала на пол, раскрывшись на той самой странице. Грозный не заметил. Он смотрел на голубя, и в груди его, там, где была пустота, начинало что-то шевелиться. Что-то темное, липкое, опасное. Идея.

— Если голуби видят рак на снимках, — прошептал он, и голос его дрожал, как у юноши, впервые увидевшего обнаженную женщину, — если они видят то, чего не видят врачи... то почему они не могут видеть подделку? Почему они не могут видеть то, чего не вижу я? Пигменты, слои, кракелюры, перегрунтовки... если их обучить... если их дрессировать, как тех голубей из Вустера... если они увидят тысячу Рембрандтов и тысячу подделок...

Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, истеричнее. Голубь на подоконнике встрепенулся, взлетел, закружил над озером. А Никита Соломонович стоял у окна и смеялся — впервые за много месяцев.

— Глупость, — сказал он себе. — Идиотская, безумная глупость. Я — Грозный. Я — лучший эксперт в мире. И я собираюсь заменить себя голубями?

Но глаза его горели. Горели тем же огнем, что и сорок лет назад, когда он впервые увидел настоящего Рембрандта и понял, что будет посвящать этому жизнь.

Он вышел на крыльцо. Смотрел на озеро, на церковь, на небо. И не видел композицию. Впервые за полгода он смотрел на мир и видел мир. Просто мир. Без слоев. Без пигментов. Без истории материалов.

Но в голове у него уже шуршали, перебирали перьями, ворковали и клевали зерна десятки, сотни, тысячи голубей. И каждый из них смотрел на полотно круглым, блестящим, всевидящим глазом, видел то, чего не видел больше Грозный.

Вот так, думал он. Вот так, Никита Соломонович. Ты потерял глаз, но ты нашел стаю.

Он засмеялся снова. Голуби над озером взмыли вверх, и тени их заскользили по воде, как мазки на старом холсте.

***

Через месяц он купил голубятню. В центре Москвы. На Крымском Валу, рядом с Третьяковкой. Дорого, очень дорого. Но у Грозного были деньги. Сорок лет работы лучшим экспертом в мире — это не только слава, но и счета, которые позволяют купить голубятню в центре Москвы.

Он зарегистрировал ее как частный питомник. Сказал всем — коллегам, друзьям, журналистам, которые звонили каждый день, — что уходит. Что устал. Что хочет покоя. Что теперь его жизнь — это голуби. Только голуби. Никаких картин. Никаких экспертиз. Только птицы, зерно, чистые клетки и тишина.

Коллеги качали головами. Шептались. Говорили, что Грозный сошел с ума. Что старый пердун наконец-то дал трещину. Что все эти годы он был слишком жесток, слишком бескомпромиссен, и теперь расплачивается. Журналисты писали статьи: «Глаз, который видел сквозь века, ослеп». «Грозный ушел в птицы». «Скандал в мире искусства: лучший эксперт сдал позиции».

Но никто не знал правды. Никто не знал, что по ночам, когда голубятня затихала, Никита Соломонович сидел в своем кабинете и читал. Письма ученым из Вустера. Статьи по орнитологии. Труды по когнитивной психологии. Методики дрессировки. Он писал письма, звонил, летал в Лондон, в Париж, в Бостон. Встречался в ресторанах, в банях, в гостиничных номерах. Платил. Убеждал. Просил. И постепенно, шаг за шагом, собирал информацию.

— Можно ли обучить голубя отличать картину старых мастеров от подделки? — спрашивал он у профессора орнитологии из Кембриджа, с которым встретился в сауне «Сандэевские бани».

Профессор отхлебывал пиво, смотрел на Грозного мутными глазами и кивал:

— Теоретически... почему нет? Зрительная система голубя — одна из самых совершенных в природе. Они видят ультрафиолет. Они видят движение, которое недоступно человеку. Они замечают мельчайшие различия в текстуре. Если вы научите их различать рак на рентгеновских снимках, вы научите их различать что угодно. Вопрос в методике. В системе поощрений. В объеме выборки.

— Я дам тысячу образцов, — сказал Грозный. — Тысячу настоящих картин. Тысячу подделок. Всех эпох. Семнадцатый век, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, двадцать первый. Голландцы, итальянцы, французы, русские. Рембрандт, Караваджо, Вермеер, Тициан, Брюллов, Репин. Я дам им все. Они увидят все.

Профессор присвистнул.

— Это будет стоить безумных денег.

— У меня есть безумные деньги, — усмехнулся Грозный. — У меня есть сорок лет работы. И есть пустота внутри, которую я должен заполнить.

Он не сказал профессору главного. Не сказал, что он, Никита Соломонович Грозный, потерял дар. Что он больше не чувствует подделку. Что его глаз, который сорок лет был калибром, теперь — просто орган. Химическая лаборатория, а не храм искусства.

Он не сказал, что голуби — это его последняя надежда. Что если они не увидят, не почувствуют, не разделят правду и ложь, то он останется один на один с пустотой до конца своих дней.

Вместо этого он купил голубей. Лучших. Породистых, с блестящим оперением, с круглыми, ясными, всевидящими глазами. Он давал им имена: Рембрандт, Вермеер, Караваджо, Босх. Он баловал их зерном, гладил по голове, разговаривал с ними ночами, когда в голубятне пахло теплом и перьями.

— Вы мои глаза, — шептал он. — Вы мои новые глаза. Вы увидите то, чего не вижу я. Вы спасете меня.

А через год, когда к нему пришли специалисты из Третьяковской галереи, когда они принесли картину, которую хотели купить за огромные деньги, когда они смотрели на него с надеждой — Никита Соломонович улыбнулся.

— Я посмотрю, — сказал он.

Он не смотрел на картину. Он смотрел на голубей. Восемь птиц сидели на насестах, наклоняли головы, сверкали круглыми, блестящими глазами.

— Ну? — прошептал Грозный. — Что вы видите?

Он вынес кормушку. Насыпал зерна. Голуби заворковали, засуетились. И Никита Соломонович знал: если они клюнут — значит, картина настоящая. Если нет — подделка.

Они клюнули.

Но не все.

Три голубя клюнули. Пять — нет.

Грозный смотрел на них, и внутри, там, где была пустота, начало что-то расти. Что-то темное, тяжелое, неумолимое. Пять против трех. Большинство против меньшинства.

Подделка, понял он. Тысячи лет истории, миллионы долларов, сорок лет моей работы — и пять голубей говорят, что это подделка.

Он повернулся к специалистам из Третьяковки, и лицо его было спокойным, как у покойника.

— Картина поддельная, — сказал он. — Не берите.

Они не поверили сначала. Провели экспертизу, спектральный анализ, рентген. Все подтвердилось. Подделка. Блестящая, почти идеальная, но подделка.

Никита Соломонович Грозный не сказал им правды. Не сказал, что это не он увидел. Что это сделали птицы. Он молчал. Он хранил этот секрет так же, как когда-то хранил секрет своего зрения. Он приносил голубям зерно, гладил их по голове, называл Рембрандтом и Вермеером, а по ночам сидел в пустом кабинете и смотрел на пустые стены, на которых больше не было картин.

Он знал: скоро его не станет. Сердце болело все чаще, дыхание становилось короче, и он чувствовал — время уходит, как краска с холста, как связующее из грунта, как жизнь из старого, пересохшего тела.

И тогда он позвал внука.

***

Внук был балбесом. Длинный, тощий, с вечно красными глазами, пахло от него травой и молодостью. Он пришел в голубятню, посвистывал, крутил головой, не понимал, зачем дед, великий Грозный, поселился среди голубей.

— Садись, — сказал Никита Соломонович. — Слушай.

И он рассказал все. Про глаз, который ослеп. Про пустоту внутри. Про заметку в журнале. Про голубей, обученных видеть рак. Про свои ночные поездки, встречи, консультации. Про то, как он дрессировал птиц. Про то, как они научились отличать Рембрандта от подделки, Караваджо от копии, Вермеера от фальшивки.