Кукуша – Глаз голубя (страница 4)

— А ведь можно, — сказал он вслух. — Можно взять птиц, показать им картины, понять, что они увидят. Я же знаю их имена. Я знаю, где они живут. Я могу их позвать. Дедушка говорил, что голуби помнят. Они вернутся.

Он не знал, вернутся ли. Но он знал другое: если он сейчас не попробует, то всю оставшуюся жизнь будет балбесом. Просто балбесом с фамилией Грозный. А он хотел большего. Хотел, чтобы его тоже называли Грозным — великим, ужасным, неподкупным. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы на одну маленькую сделку.

Он нашел птиц через неделю.

Они жили на колокольне церкви Святителя Николая на Берсеневке, недалеко от Крымского Вала. Пять штук — Рембрандт, Вермеер, Караваджо, Босх и безымянный серый. Они сидели на карнизе, наклоняли головы, смотрели на Левку своими блестящими, круглыми глазами.

— Эй, — сказал Левка. — Я вас помню. Вы — птицы моего деда. Я — Левка. Я, короче, ваш новый хозяин. Если хотите, конечно. Если нет — летите, я не обижусь.

Голуби не улетали. Они смотрели на него, ворковали, перебирали перьями. И Левка понял: они его узнали. Они помнили дедовский запах, дедовские руки, дедов голос. И теперь они готовы были слушать внука.

— У меня есть работа, — сказал Левка. — Картины. Их надо проверить. Вы умеете проверять? Дедушка вас научил?

Он не знал, понимают ли они слова. Но он надеялся. Он высыпал на карниз горсть пшена, и голуби набросились на него, воркуя, клюя, перебирая лапками.

Они клюнули.

Все.

Рембрандт, Вермеер, Караваджо, Босх, безымянный серый — все они клевали пшено. И это значило только одно: они согласны. Они готовы работать.

Левка улыбнулся.

— Тогда полетели, — сказал он. — Работать, птички. Работать.

***

Встреча с братьями Ефимовыми состоялась через два дня, в подвальной галерее на Арбате.

Левка пришел с двумя клетками, в которых сидели Рембрандт и Вермеер. Остальных птиц он оставил в такси, в специально арендованном для этого фургоне. В клетках было темно, и голуби вели себя тихо, только изредка ворковали, когда Левка постукивал по прутьям пальцами.

— Ты что, с голубями? — удивился Михаил Ефимов. — Ты серьезно?

— Это мои помощники, — серьезно ответил Левка. — Это Рембрандт и Вермеер. Они — эксперты. Лучшие эксперты в мире.

Ефимовы переглянулись.

— Лева, ты дурак? — спросил Илья. — Ты издеваешься над нами?

— Я никогда не был так серьезен, как сейчас, — сказал Левка, и в голосе его вдруг прорезались дедовские нотки: стальные, холодные, непреклонные. — Дайте мне картины. Я покажу.

Они принесли три полотна. Большие, тяжелые, в массивных рамах. Левка расставил их вдоль стены и велел свет выключить, оставив только тусклый свет, который падал на полотна.

— Рембрандт, — тихо сказал он, открывая клетку. — Иди. Смотри.

Голубь вылетел из клетки, покружил по комнате и сел на край одной из картин. Той самой, которую выдавали за работу Рембрандта. Он наклонил голову, посмотрел на холст левым глазом, потом правым, переступил с лапки на лапку.

Левка смотрел на птицу, и внутри у него все замерло.

Ну, давай, — думал он. — Ну, покажи. Скажи мне, что ты видишь.

Голубь заворковал. Протяжно, требовательно. И Левка понял: птица не знает. Она не понимает, что от нее хотят. Она видит холст, краску, слой, но не знает, надо ли клевать, или не надо. Потому что у него не было зерна. Потому что он не показал им, что делать.

— Черт, — выругался Левка. — Черт, черт, черт.

Он вытащил из кармана пакетик с пшеном, насыпал на пол. Голубь спустился с картины, принялся клевать. Потом второй голубь, Вермеер, тоже вылетел из клетки и присоединился.

— И это твои эксперты? — усмехнулся Михаил Ефимов. — Левка, ты меня разочаровываешь. Твой дед... он был гений. А ты — просто дурак с голубями.

Левка молчал. Он смотрел на птиц, которые клевали пшено, и в голове у него крутилась одна мысль: нужно зерно. Нужно научить их, что клюют они только на настоящие картины. А на подделки — не клюют. Нужно дрессировать. Как в той статье про рак. Поощрение, наказание, система. Он должен это сделать. Он сможет это сделать.

— Я понял, — сказал он, поднимая голову. — Я понял, как это работает. Я приду через неделю. С результатом.

Он собрал голубей в клетки, не глядя на братьев, вышел на улицу, где в фургоне ждали остальные птицы. Он поехал домой, в свою новую голубятню — маленькую, на окраине Москвы, которую купил на дедовские деньги. И там, в тишине, среди клеток, зерна и птичьего помета, начал новую жизнь.

— Слушайте меня, — говорил он голубям. — Слушайте внимательно. Я покажу вам картины. Настоящие и поддельные. И если картина настоящая — вы получите зерно. Если поддельная — вы останетесь голодными. Вы поняли?

Голуби ворковали. Смотрели на него своими круглыми, всевидящими глазами. И Левка знал: они поймут. Они поймут все. Потому что они — птицы деда, а дед был гением. Даже мертвый, он знал, как передать секрет. Даже мертвый, он вел Левку за руку.

Только Левка не знал, куда эта рука приведет.

К деньгам? К славе? К проклятию?

Он не знал. Но он был балбесом, а балбесы не задумываются о последствиях.

Они просто идут вперед, с голубями на плечах, и надеются, что дорога приведет их туда, где хорошо. А если не приведет — ну что ж, хотя бы было интересно.

***

Через месяц Левка вернулся к братьям Ефимовым.

Он пришел с той же клеткой, с тем же Рембрандтом и Вермеером — лучшими своими птицами. Но теперь он принес с собой и систему. И уверенность. И дерзкую улыбку, которая делала его похожим на деда, только помоложе и пьянее.

— Показывайте картины, — сказал он.

Братья принесли три полотна. Те же самые. Но Левка знал: одного из них больше нет в продаже. Один уже продали какому-то швейцарцу, выдав за настоящего Рембрандта. Настоящая работа, как считали Ефимовы. А две других остались ждать своей судьбы.

— Рембрандт, — тихо сказал Левка, открывая клетку. — Иди. Смотри. Это твоя работа.

Голубь вылетел. Сел на первую картину. Посмотрел. Переступил с лапки на лапку. И наклонил голову.

Он понял, — подумал Левка. — Он знает, что от него хотят.

— Ну? — прошептал Ефимов. — Ну что?

Голубь взлетел, пересек комнату и сел на вторую картину. Ту, которую Ефимовы считали поддельной. Он сел, наклонил голову, посмотрел и... клюнул. Прямо по холсту, клюнул, так, что на краске остался след.

И тут же, слетев, подбежал к Левке, и тот сыпанул ему на пол горсть пшена.

— Что это было?! — заорал Михаил Ефимов. — Что он сделал?!

— Он сказал, что эта картина — настоящая, — улыбнулся Левка. — А та, первая — подделка. Вы купили подделку, господа. Вы продали швейцарцу фальшивку.

Братья переглянулись. Лица у них побелели.

— Ты... ты уверен? — выдавил Илья. — Это же голубь, Лева. Просто голубь.

— Это голубь, которого учил мой дед, — сказал Левка, и голос его был тверже, чем когда-либо. — Это голубь, который видит то, что не видите вы. И вы, господа, лоханулись. Вы продали подделку за настоящую цену. Теперь швейцарец узнает. И вам конец.

Он засмеялся. Звонко, по-мальчишески, но с той же холодной жесткостью, с которой смеялся когда-то Никита Соломонович, разоблачая фальшивки.

— Хотите мой секрет? — спросил он. — Я продам. Недорого. И вы станете богаче. А я — знаменитее.

Он стоял посреди подвальной галереи, с голубем на плече, с улыбкой на лице, и чувствовал, как внутри него пустота, которая когда-то была пустотой балбеса, теперь наполняется чем-то новым. Чем-то темным, тяжелым, опасным.

Вот так, дед, думал он. Ты хотел, чтобы я продал секрет. Я продам. Но сначала я повоюю. Сначала я стану Грозным. Настоящим Грозным. И тогда никто не скажет, что я просто балбес с голубями.

Он вышел на Арбат, поднял голову к серому небу, и там, на карнизе, уже сидели остальные его птицы — Караваджо, Босх и безымянный серый. Они смотрели на него и ворковали. И в этом ворковании было что-то древнее, что-то, что напоминало Левке о том, что он — не просто продавец секретов.

Он — хранитель стаи.

А стая, как известно, не прощает предательства.

Глава третья. Клюв и зерно

Правда не всегда бывает красивой. Иногда правда — это просто когда голубь клюет в нужном направлении.

Левка продал секрет братьям Ефимовым через три дня.