Ксюша Левина – Сосед будет сверху (страница 15)
Глава 9
Я дважды хлопаю в ладоши и, пока шторы разъезжаются в стороны, впуская в спальню яркий солнечный свет, зажмуриваюсь изо всех сил, чтобы мне не сожгло сетчатку. С громким шипением хватаюсь за голову, потому что виски пульсируют из-за пары хлопков. Во рту у меня так сухо, что язык больше похож на наждачку, а когда сглатываю, горло прорезает резкая боль.
С признаками отравления выходит неувязка, но меня сейчас волнует другое: почему, твою мать, так холодно? Теперь я понимаю, что проснулась не из-за жажды или чумной головы, а по одной простой причине — у Эльзы в ледяном замке и то гораздо теплее.
Стуча зубами, я с головой укрываюсь простыней и сворачиваюсь клубком, а затем, уперевшись ледяным носом в коленки, просто дрожу. Руки трясутся, как у алкогольвицы со стажем. Я не представляю, что может заставить меня выбраться из кровати, и в то же время понимаю, что замерзну насмерть, если не встану — Робертовна в конце лета найдет мой окоченевший труп. Хотя, может, она будет даже рада этой новости после того, как узнает, что я ударила ее машину, поставила под сомнение честь Офелии и наверняка, как всегда, забыла запереть дверь в оранжерею, на которую покушается псина. Я могла бы не прикасаться к этой чертовой двери, но это блин единственный способ устроить в квартире хоть какой-то сквозняк.
Быть или не быть? Спасаться от обморожения или сдаться в лапы ледяной смерти?
Прикинув, сколько метров от моей спальни до ванной комнаты, где лежит постиранная пижама, которая должна меня выручить, я обещаю себе досчитать до десяти и быстро туда бежать. Только слово «быстро» вызывает у меня отвращение еще до начала отсчета. Поэтому я считаю до десяти порядка десяти раз.
На одиннадцатый я все же скатываюсь на пол, доползаю до двери и, хныча, спешу на черепашьей скорости к заветной цели. Уже внутри снимаю с полотенцесушителя тепленькую кигуруми — такую с молнией между ног для походов в туалет и рисунком с розовыми единорогами — кутаюсь в нее, даже накидываю капюшон на голову.
Вот теперь можно жить. Наверное.
Облокотившись на раковину, я поднимаю глаза к зеркалу и поджимаю губы — конечно, я похожа на заспанную корову, но здесь ничего нового, для меня это нормальное явление. Пошатываюсь и, хоть убей, не понимаю, почему мне так плохо, я ведь выпила вчера совсем немного (если, конечно, в вине не было крысиного яда или соседской ядовитой слюны). А триппером можно заразиться через объятия с поцелуями и какие у него симптомы?
Умываю лицо теплой водой и приглаживаю влажными руками растрепавшиеся волосы. Почистив зубы, полощу рот мятным ополаскивателем и снова задумываюсь: интересно, а горло им можно прополоскать?
Философские размышления прерывают странные звуки из коридора. Я замираю, а затем, выключив воду, напрягаю слух. Как шпион, осторожно выглядываю из-за двери и вижу, что Офелия с яростью тираннозавра грызет пульт… точно!
Вспоминаю все, что было после возвращения от Дантеса сквозь туман в голове: как я завалилась в квартиру и не нашла Офелию — это точно было, а потом услышала ее рык из... оранжереи! Сердце пропускает удар: псина и правда засунула свой мокрый наглый нос в святыню.
Я помню, как накричала на дурочку, которая нажралась листьев какого-то особенно редкого цветка, стоящего на отдельном пьедестале, и закусила удобрениями. Помню, как она же принесла мне какой-то пульт и вложила в руку, будто дань за провинность. Помню, как я признала в пульте тот самый, которым пользовался Дантес, и принялась горячо благодарить собаку.
Я помню (вот черт!), как стала истерично тыкать кнопки и материть проектировщиков, и — о, чудо! — из решеток в стенах подуло холодом. Потом я, кажется, закрыла оранжерею, взяла Офелию, и мы с ней завалились спать в одной кровати, как лучшие подружки.
И вот теперь эта засранка уничтожает мой единственный шанс на выживание в леднике! Просто супер! Только я делаю шаг к ней, как псина тявкает на меня, хватает пластиковую штуковину в зубы и уматывает прочь.
Я уже собираюсь броситься следом, когда, к моему ужасу, слышу копошение в замке. Застываю, гипнотизируя дверь, перебираю в голове все возможные варианты, кто бы это мог быть, и не нахожу ни одного разумного: хозяйка в Милане — она присылала мне фоточки из очередной примерочной буквально перед тем, как я ушла к Дантесу; я одна и никого не жду, про копии ключей мне ничего неизвестно, но, думаю, Эмма Робертовна предупредила бы меня о чьих-то запланированных визитах.
Секунда, две, три, и я прихожу к единственному выводу: это могут быть только воры, бандиты и грабители — или кто угодно из них с, ясен пень, не лучшими намерениями.
Может, я успею хотя бы цепочку повесить? Я делаю шаг и снова отступаю обратно, потому что замок щелкает.
Я хватаю светильник с тумбы и прячусь за угол.
Ловлю напротив в проходе вопросительный взгляд вернувшейся на шум мальтипу.
— Беги спасай бобра, — говорю я ей, и та будто бы даже слушается.
Втягиваю больше воздуха и готовлюсь к предстоящей атаке. Я натворила много дел, но крепость Робертовны без боя не сдам.
Выждав подходящий момент, когда грабитель подойдет достаточно близко, я с отчаянным криком «получай» прыгаю на него сзади и несколько раз смачно бью светильником по голове — жаль, что тот бамбуковый. Я очень надеюсь, что мои вопли амазонки услышит сосед, и я проживу еще хотя бы лет сорок — дальше мне себя слишком сложно представить.
— Ты совсем долбанутая? — в мысли с резкостью истребителя врезается голос.
Потирая затылок, он поворачивается ко мне с гримасой мучительной боли и рычит что есть сил, отчего я пугаюсь сильнее прежнего и, запутавшись ногами в проводе от лампы, заваливаюсь перед ним прямо на задницу.
Унизительно, обидно и дьявольски больно. Будто вся дрянь — мигрень, горло, холод собачий, тяжесть в висках и стучащие друг от друга зубы — отдает мощным болевым импульсом в копчик. Промычав гремучую смесь нецензурных слов, я откидываюсь спиной на пол и, крепко зажмурившись, просто сдаюсь.
— Эй, Пушкина! — рокочущий голос раздается у меня прямо над ухом. — Алло, гараж! Ты жива?
Нет, я просто так притворяюсь мертвой.
Цепкие пальцы хватают меня за подбородок, поворачивают лицо в разные стороны, хлопают по щекам, но я даже не думаю приходить в себя. Мне гораздо лучше, когда я не двигаюсь, а жар его тела греет вместо грелки.
Пусть он все сделает за меня.
Руки Дантеса спускаются ниже по моим плечам — нежно и не спеша. Мне не нужно ничего видеть, я прекрасно знаю, как это происходит, потому что уже десяток раз фантазировала о том, как он убирает мои волосы с лица и как я чувствую его дыхание кожей, а потом… потом…
Боги, он целует меня! Нет, он и правда целует! По-настоящему! Проведя языком по моим губам, чуть прихватывает нижнюю зубами, затем втягивает верхнюю. Медленно, будто смакуя, проникает в мой рот, изучает, ждет, а я слишком завожусь, чтобы не податься навстречу.
Я оживаю чертовски резво.
Между ног сводит, поэтому я сильнее стискиваю бедра. Он тут же сминает их ладонями и закидывает выше, чтобы обняла его. Вдавливается твердым членом, который я чувствую через пижаму, и нападает на меня с новой силой.
Я не спешу отбиваться, лишь сжимаю его кисть, которая удерживает мою шею в удобном для него положении. Как быстро умирают при удушении? Мне понравится?
Я могу только хрипеть ему в рот, посасывая язык, захватывая по очереди его губы и ерзая под ним. Я могу только выгибаться навстречу, когда он толкается всем телом, больно вдавливая меня в пол, и улыбаться тому, что в моих фантазиях было не так ярко. Сейчас я готова кончить от одних поцелуев и трения нашей одежды. Что будет, когда он доберется своим горячим ртом до моей груди? А я очень хочу, чтобы он…
Карусель замедляется. Черт возьми, он останавливается. Что происходит? На хрена он щупает мой лоб, щеки, вместо того чтобы сжимать соски?
Я распахиваю глаза и хмурюсь, даже не пытаясь скрыть возмущения. Голубые, прямо как гребаное небо за окном, глаза в нескольких сантиметрах от меня, пристально смотрят мудачьим взглядом, но мне все равно не понять, о чем Дантес думает сейчас.
— Зачем ты меня поцеловал? — первая выдаю я, пока он не сказал ничего обидного. Я все еще зла на него за то, что не оправдывает моих ожиданий, и история про Сашу Пушкину не становится сказкой о Золушке — в нашем случае побеждают сучьи ведьмы, а кухарки остаются прислугой, чтоб вас. — Ты превысил лимит, я тебе не разреша…
— Я делал искусственное дыхание, — отвечает придурок, не дрогнув ни одним мускулом на лице. Врет и не краснеет — истинный представитель класса мудаковатых.